Утехи и дни

Мечты в духе иных времен

подхлестываемый ветром, все быстрее и бы-

стрее возносит к небу свой гимн — теперь

столь смешной. Бесполезная нежность сирени бесконечно печальна. А там, бросив поводья, в застывшем и яростном взлете, мрамор-

ными ногами горяча коня, несущегося

головокружительным и неподвижным галопом, — на черном небе, не сознавая, без конца трубит всадник.

II. Версаль

Канал, который самого разговорчивого человека заставит замечтаться и около которого я всегда бываю счастлив, весел или печален.

Письмо Бальзака к г-ну де Ламот-Эгрон

Истощенная осень, больше не согреваемая редким солнцем, теряет одну за другой свои последние краски. Пламенный багрянец ее листьев, пылавших таким огнем, что всю вто-

201

Марсель Пруст

рую половину дня и даже утром они созда-

вали иллюзии ликующего заката, — погас.

Одни только далии, индийские гвоздики

ихризантемы, желтые, фиолетовые, белые

ирозовые, еще сверкают на мрачном и го-

рестном лике осени. В шесть часов вечера, когда проходишь по Тюильри, однотонно-се- рому и обнаженному, под небом таким мрачным, где черные деревья каждой веткой говорят о своем отчаянии, одновременно могучем и бессильном, — куст этих осенних

цветов, внезапно сверкнувший из темноты богатством своих красок, сладостно и резко

поражает глаз, привыкший к пепельно-се- рым далям. Утренние часы нежнее. Солнце

еще изредка сверкает, и, покидая террасу,

у воды, вдоль широких каменных лестниц,

я могу еще видеть, как передо мной спускает-

ся по ступенькам моя тень. Я не хотел бы назвать после многих других1 твое имя, Версаль, — имя великое и нежное, покрытое

ржавчиной времени, царственное кладбище

1 А особенно после Мориса Баресса, Анри де Ренье, Роберта де Монтескье Фезенсака.

202

Мечты в духе иных времен

листьев, обширных вод и мраморов, место поистине аристократическое и деморализирующее, где нашу совесть не смущает даже мысль, что здесь жизнь стольких рабочих послужила только для того, чтобы утончить и увеличить не столько радости иной эпохи,

сколько меланхолии нашей. Мне не хотелось бы произносить твоего имени после многих

других, а между тем сколько раз из покрасневшей чащи твоих розово-мраморных бассейнов я пил до дна, до бредового состояния пьянящую и горькую сладость этих последних осенних дней. Земля, смешанная

с увядшими и сгнившими листьями, казалась

вдали темно-фиолетовой потускневшей мозаикой. Проходя мимо деревушки, приподняв от ветра воротник пальто, я слышал вор-

кование голубей. Повсюду, как в вербное

воскресенье, пьянил запах букса. Как удалось мне собрать скромный весенний букет в этих

садах, разгромленных осенью! На воде ветер мял лепестки продрогшей розы. Среди этого великого листопада в Трианоне один только выгнутый легкий мостик белой герани поды-

203

Марсель Пруст

мал над ледяной водой свои едва склоненные ветром цветы. Несомненно, с тех пор, как я дышал морским ветром и солью в ложбинах Нормандии, с тех пор, как я видел сквозь ветки цветущего рододендрона сверкающее

море, — я знаю, сколько грации может при-

дать растениям близость воды. Но насколько более девственна чистота этой нежной белой герани, с грациозной сдержанностью склонившейся над зябкими водами, которые замкнуты набережной из мертвых листьев. О посеребренная старость еще зеленых лесов, о поникшие ветви, пруды и бассейны,

благоговейной рукой разбросанные повсюду, словно урны, посвященные печали деревьев!

III.

Прогулка

Хотя небо было так чисто и солнце уже посылало тепло, — ветер дул все такой же холодный, деревья были такими же обнаженными, как зимой. Чтобы развести огонь, мне

пришлось срезать одну из тех веток, которые

204

Мечты в духе иных времен

я считал мертвыми, и из нее брызнул сок

изамочил мою руку до локтя, — так под замерзшей корой обнаружилось трепетное сердце. Между стволами по-зимнему обнаженная земля заполнялась анемонами и фиалками, а реки, еще вчера темные и пу-

стые, — нежным небом, синим и живым, погружавшимся в них до самого дна. Не тем

бледным и утомленным небом прекрасных октябрьских вечеров, которое ложится на дно вод и, кажется, умирает там от любви

игрусти, нет! — ярким и горячим небом, по нежной и смеющейся лазури которого еже-

минутно проходили серо-голубые и розовые

тени; то не были тени задумчивых облаков, а блестящие скользкие плавники окуня, угря или корюшки. Опьяненные радостью, они

сновали между небом и травами в своих лу-

гах и в своих лесах, которые сияющий гений

весны наполнил таким же очарованием

и блеском, как и наши. И, скользя свежей струей по их голове, между ребрами, под брюшком, воды тоже спешили, бежали, журча и весело погоняя впереди себя солнце.

205

Марсель Пруст

Не менее отрадно было видеть птичий двор, куда пришлось пойти за яйцами. Солнце, как поэт вдохновенный и плодовитый, который не боится распространить красоту на места наиболее скромные, которые до сих пор как будто искусство не интересовало, —

солнце согревало творческую силу навоза, нервно вымощенного двора и грушевого де-

рева, дряхлого, как старая служанка.

Но что это за особа в царственных одеждах, выступающая среди деревенской утвари, лапами чуть касаясь земли, словно из страха замарать их? Это птица Юноны,

сверкающая не мертвыми каменьями, а гла-

зами самого Аргуса, — павлин, чья баснословная роскошь здесь поражает. Так в день празднества, за несколько минут до прибы-

тия гостей, в платье с переливающимся то-

нами шлейфом, с парюрой на царственной шее, с эгреттами в волосах — блистающая

хозяйка дома проходит своим двором на глазах у восхищенных, столпившихся у решетки зевак, чтобы отдать последние приказания либо ожидать прибытия принца кро-

206

Мечты в духе иных времен

ви, которого она должна встретить у самого порога.

Но нет, павлин проводит свою жизнь здесь — подлинная райская птица на птичьем дворе, среди индюшек и кур, как плен-

ная Андромаха, которая прядет шерсть среди

рабынь, но не покидая, как она, великолепия царских регалий и наследственных драгоценностей — Аполлона узнают всегда, даже и тогда, когда сидя он пасет стада Адмета.

IV.

Семья, слушающая музыку

Для семьи поистине живой, в которой каждый мыслит, любит и действует, отрадно

иметь сад. Вечерами, весенними, летними

и осенними, окончив работу, все собираются

всаду, и как бы ни был мал он, как близко ни

отстояли бы одна от другой противоположные изгороди, они не настолько высоки, чтобы нельзя было видеть большой клочок неба, к которому каждый подымает глаза молча,

взадумчивости. Ребенок думает о будущем:

207

Марсель Пруст

одоме, в котором он поселился с любимым товарищем, чтобы никогда не расставаться с ним, о неведомом земли и жизни; молодой человек думает о таинственном очаровании той, которую любит; молодая мать — о будущем своего ребенка; женщина, не знавшая

раньше потрясений, вдруг обнаруживает под внешней холодностью мужа мучительное

раскаяние, пробуждающее в ней сострадание. Отец, следя взглядом за дымом, подымающимся где-то над крышей, останавливается мыслью на мирных сценах своего прошлого, которое в зачарованной дали озаряет вечер-

ний свет; он думает о своей близкой смерти,

ожизни детей своих после его смерти. И так душа всей семьи возносится к закату, а могучая липа, каштан или сосна посылает на нее

благословение своего упоительного аромата

или своей почтенной тени.

Но для семьи поистине живой, в которой

каждый мыслит, любит и действует, — для семьи, имеющей душу, насколько отрадней, если душа эта может вечером воплотиться в голосе чистом и неиссякаемом, голосе

208

Мечты в духе иных времен

молодой девушки или молодого человека, обладающих даром музыки или пения. Посторонний, проходя мимо сада, где семья пребывает в молчании, побоится своим приближением нарушить тот транс, в который все погружены; но если бы прохожий, не

слыша пения, видел только родственников и друзей, это пение слушающих, — он был

бы почти уверен, что все они присутствуют на незримо совершающейся мессе, до такой степени, несмотря на различие поз, сходство в выражении лиц отразило бы подлинное единство душ, на один момент осуществив-

шееся в сочувствии к одной и той же идеаль-

ной драме, в приобщении к одной и той же мечте. Как ветер клонит травы и гнет ветви, так минутами это дуновение заставляет голо-

вы склониться или подняться внезапно.

И тогда, словно здесь незримый гонец ведет волнующий рассказ, все ждут со страхом, слу-

шают, то в радостном возбуждении, то в ужасе, одно и то же повествование, находящее, однако, в каждом свой, отличный от других отклик. Томление музыки достигает наивыс-

209

Марсель Пруст

шего напряжения, взлеты ее сменяются страшным падением, за которым следует еще более резкий взлет вверх. Ее сияющая бесконечность, ее таинственный мрак являют перед стариком огромное полотно жизни и смерти; ребенку они сулят моря и земли;

для влюбленного — это таинственная бесконечность, сияющий мрак любви. Мыслитель

видит перед собой развернутой всю свою жизнь, в падении слабеющей мелодии — свое падение, свое бессилие, и дух его выпрямляется вновь, вновь устремляется ввысь, когда мелодия возобновляет свой полет. От

могучего ропота гармоний вздрагивают тем-

ные глубины его воспоминаний. Человек действия задыхается в схватке аккордов, от галопа vivace: в adagio он величествен, он

торжествует. Неверная жена чувствует свою

вину прощенной, ничтожной, вину, имевшую также и неземные основания, — неудов-

летворенность сердца, которое не могли успокоить привычные радости, которое заблудилось, но заблудилось в поисках тайны. Музыкант, хотя он и уверяет, что музыка дает

210