Утехи и дни

Мечты в духе иных времен

ших мыслей. Мы все быстрее и быстрее углубляемся в поля, и собака, которая следует за нами, лошадь, которая несет нас, или друг, что умолк, а иногда цветок у нас в петлице или трость, которую мы радостно вращаем в лихо-

радочных руках, принимают, во взгляде или

в слезе, меланхолический дар нашего безумия.

XXIII. Как при луне

Наступила ночь, и я вошел в свою комнату, бо-

ясь оставаться во мраке, не видя больше ни не-

ба, ни полей, ни сияющего на солнце моря.

Но, открыв дверь, я увидел, что комната словно озарена заходящим солнцем. Я видел из ок-

на дом, поля, небо и море, или, вернее, мне ка-

залось, что я «вновь вижу их во сне»; нежная луна скорее напоминала мне о них, чем пока-

зывала, проливая на их силуэт бледное сияние, которое не рассеивало мрака, сгустившегося, словно забвение над их контуром. И я несколько часов простоял у окна, глядя во двор

на немое, смутное, чарующее и побледневшее

261

Марсель Пруст

воспоминание тех вещей, что днем доставляли мне радость или страдание своими криками, своими голосами, своим жужжанием.

Боюсь я, любовь угасла на солнце забвения; но успокоенное, несколько бледное, та-

кое близкое и тем не менее такое далекое

ипризрачное, точно в лунном свете, мое минувшее счастье смотрит на меня и безмолвствует. Молчание трогает меня, а отдаленности залеченного горя опьяняют меня грустью

ипоэзией. И я не в силах отвести глаз от этого лунного сияния в моей душе.

XXIV. В лесу

Нам нечего его бояться и есть чему у него

поучиться — у могучего и миролюбивого племени деревьев, которое неустанно выра-

батывает успокаивающие бальзамы. Среди племени этого мы проводим столько свежих безмолвных часов. В эту знойную вторую половину дня, когда свет — именно потому, что

он слишком сильный, — ускользает от наше-

262

Мечты в духе иных времен

го глаза, сойдем в одну из этих ложбин Нормандии, откуда легко поднимаются высокие и густые буки, кроны которых, словно тонкая, но упорная береговая линия, отстраняют этот океан света, удерживая лишь несколько капель его, мелодично звенящих

в черной тишине леса. Нам неведома радость простираться над миром, словно на берегу

моря, в равнине и в горах, но мы знаем счастье отрешенности от мира. И, ограниченный со всех сторон стволами, которых не вырвешь с корнем, наш разум устремляется ввысь наподобие деревьев. Лежа на спине

и запрокинув голову, мы можем из лона глу-

бокого покоя следить за радостной подвижностью нашего ума, который подымается, не шелохнув ни одним листом, к самым высо-

ким ветвям и опускается на краю тихого

неба рядом с поющей птицей. У подножья деревьев застыли лужи солнечного света,

и ветви время от времени задумчиво окунают в них и золотят свои концы. Все остальное замерло в истоме, молчит, погруженное в темное счастье. Устремленные ввысь дере-

263

Марсель Пруст

вья, всем своим странным для нас видом приглашают нас сочувствовать древней, вечно юной жизни, столь отличной от нашей.

Легкий ветер на одно мгновение нарушает их сверкающую и темную неподвижность, и деревья слабо дрожат; свет колеблется на их вершинах, тени сдвигаются у подножья.

Пти-Абевиль (Дьепп). Август 1895

XXV.

Каштаны

Особенно любил я останавливаться под огромными каштанами, когда осень уже их позолотила. Сколько часов провел я в этих таинственных и зеленоватых гротах, глядя на журчащие у меня над головой каскады бледного золота, распространяющие прохладу и сумрак. Я завидовал малиновкам и белкам,

ибо они жили в этих хрупких и глубоких зеленых павильонах, среди ветвей этих древних висячих садов, которые каждой весной уже

в течение двухсот лет покрываются белыми

264

Мечты в духе иных времен

и душистыми цветами. Чуть изогнутые ветви благородно склонялись к земле, словно вторые деревья, выросшие из ствола вершиной вниз. Бледная окраска немногих оставшихся листьев оттеняла обнаженные ветви, казавшиеся от этого особенно могучими и черными. И все они, сходясь к стволу, напоминали великолепный гребень, поддерживающий рассыпавшиеся нежные белокурые волосы.

Ревейон. Октябрь 1895

XXVI.

Море

Море всегда будет приковывать к себе тех, у кого отвращение к жизни и влечение к тайне зародились раньше, чем пришло первое горе; влечение к морю — некое предчувствие того, что реальность бессильна горю

помочь. Тех, кто нуждается в отдыхе, не испытав еще усталости, море утешит. Оно не носит на себе, как земля, следов человеческо-

го труда и человеческой жизни. Ничто не

265

Марсель Пруст

держится на нем, все, что ни приходит, проходит скользя, а тот след, что оставляют за собой проплывающие суда, как быстро он сглаживается! В этом — великая чистота моря, какой не знает земля. И эта девственная вода нежнее затвердевшей земли, которую

можно вырезать только лопатой. Ребенок, ступая по воде, оставляет в ней глубокий, яс-

но звучащий след; потом след стирается, и море вновь становится спокойным, как в первые дни существования мира. Тот, кто устал от земных путей, или тот, кто, еще их не испытав, уже угадывает, как жестоки они,

трудны и вульгарны, — пленится бледными

морскими дорогами, более опасными и более нежными, неверными и пустынными. Все в них таинственней, вплоть до тех гро-

мадных теней, что изредка проплывают по

обнаженным полям моря, где нет ни домов, ни деревьев и где эти тени отбрасываются

тучами — небесными деревушками, не имеющими определенных контуров.

Море не отделено, как земля, от неба; оно гармонирует с красками неба, оно отвечает

266

Мечты в духе иных времен

на самые нежные из его оттенков. Оно сияет на солнце, и кажется, что каждый вечер умирает вместе с ним. А когда солнце исчезает — море продолжает сожалеть о нем, хранит частицу светлого о нем воспоминания перед лицом однотонно-темной земли. В этот мо-

мент на нем такие меланхолические и нежные отсветы, что сердце замирает, когда на

него смотришь. Когда наступает почти полная ночь и небо над почерневшей землей совсем темнеет, море продолжает слабо и непостижимо мерцать. Благодаря какой сверкающей тайне, зарытой в его волнах?

Оно освежает наше воображение, не бу-

дит мыслей о человеческой жизни, но оно радует нашу душу, потому что оно так же, как и душа, — бесконечное и бессильное

устремление, порыв, каждый раз прерывае-

мый падением, — вечная и нежная жалоба. Оно чарует нас, как музыка, и ничего не го-

ворит нам о людях, но подражает вибрациям нашей души. Наше сердце, устремляясь вперед вместе с волнами, падая вместе с ними, забывает при этом о своих собствен-

267

Марсель Пруст

ных падениях и находит утешение в интимной гармонии между собственной грустью и грустью моря — в гармонии, где его судьба сливается с судьбой вещей.

Сентябрь 1892

XXVII.

Морское

Слова, смысл которых я позабыл. Быть может, будет лучше, если все, что близко мне с давних пор, напомнит о нем. Нужно вернуться в Нормандию и просто пойти к морю. Нет, лучше я пойду лесными тропинками, откуда время от времени видишь море и где в дыхании ветра чувствуется запах соли, смешанный с запахом влажных листьев и молока. Вопросов я задавать не буду. И ветер, и запах соли, и влажные листья великодушны

к ребенку, которого знают со дня рождения; они сами вновь обучат его тому, что он забыл. Я буду идти по тропинке, обсаженной боя-

рышником, — по тропинке, когда-то хорошо

268

Мечты в духе иных времен

мне знакомой, я буду идти охваченный нежностью, опасаясь, что в порыве живой изгороди вдруг увижу незримую и пребывающую здесь подругу, безумную, вечно стонущую, престарелую печальную королеву — море.

Вдруг увижу ее. Это случится в один из тех

дремлющих под ослепительным солнцем дней, когда оно отражает бледно-синее небо. Паруса, белые как бабочки, будут держаться на неподвижной воде, словно в истоме от жары. А быть может, море будет бурным, желтым на солнце, как безмерное поле жидкой грязи, взрытое холмами, которые на таком да-

леком расстоянии будут казаться неподвижными, увенчанными сверкающим снегом.

XXVIII. Паруса в порту

В порту, узком и длинном, как водяное шоссе, замкнутом между невысокими набережными, сверкающими вечерними огнями, прохожие останавливались, чтобы посмотреть,

словно на приехавших знатных иностранцев,

269