Уголовный процесс. Нравственные начала

это?! Нет, уж лучше оставьте по-старому и, пожалуйста, не извиняйтесь – еще хуже, пожалуй, выйдет, – нет уж, пожалуйста, прошу вас...” И инцидент, вызванный пробелом памяти, разрешился благополучно.

В свидетельских показаниях очень важную роль играют бытовые и племенные особенности свидетеля, язык той среды, в которой он живет, и затем его обычные занятия. Показания, безусловно, добросовестные и точные, данные по одному и тому же обстоятельству свидетелями, принадлежащими к разному племени, будут, несомненно, сильно отличаться одно от другого по форме, яркости, сопровождающим их жестам, по живости передачи. Можно представить себе изложение события нанесения раны “в запаль- чивости и раздражении”, свидетелями которого сделались случайно обитатель “финских хладных скал” и уроженец пламенной Колхиды. После перекрестного допроса рассказ в отношении фактов окажется в обоих случаях тождествен, но как велика будет разница в передаче фактов, в отношении к ним свидетеля, какие оттенки в красках! На северянина, с его спокойным созерцанием, наибольшее впечатление произведет смысл действия обвиняемого, которое получит краткую и точную характеристику (“ударил ножом, кинжалом...”); южанин проявит свою пылкую натуру в картинном описании действия (“выхватил кинжал и вонзил его в грудь...”); в повествовании любящего порядок мирного обывателя срединной России будет слышаться осуждение кровавой расправе; в показании еврея – нервная впечатлительность перед таким делом; горец или любящий подраться обитатель земель старых “северо-русских народоправств” будет рассказывать не без некоторого сочувствия “молодцу”, который умел постоять за себя...

Сказываются также и бытовые особенности, образ жизни и род занятий. Те, кому, как мне, случалось иметь дело со свидетелями в Великороссии и Малороссии, несомненно, уловили разницу в форме, свободе и живости показаний людей, принадлежащих к этим двум ветвям русского племени. Великоросс обыкновенно рассказывает все или почти все сам; малоросса же в большинстве случаев нужно спрашивать, так сказать, вытягивать из него показание. Великоросс в своих показаниях пользуется обыкновенно описаниями, в вялом и неохотно данном показании малоросса встре- чаются зато гораздо чаще блестки тонких и остроумных опреде-

131

лений. В моих воспоминаниях о мировом суде я привожу примеры такого остроумия и живой находчивости. Рассказ простой великоросской женщины в большинстве случаев более бесцветен, чем мужской: в нем заметна иногда ее забитость и подчиненность; рассказ же хохлушки, “жинки”, всегда красочен, полнее и определеннее рассказа мужчины. Это особенно ярко выступает в тех слу- чаях, когда по одним и тем же обстоятельствам дают показания муж и жена. Здесь наглядно проявляются бытовая разница семейных отношений и характер взаимной подчиненности супругов. В Великороссии жена, давая показание, оглядывается на мужа, сидящего на скамье свидетелей; в Малороссии, наоборот, муж поглядывает тревожно и подчас беспомощно на жену. Стоит ли говорить, что городской и сельский жители, фабричный рабочий и кустарь, чиновник и матрос, повар и пастух при рассказе об одном и том же событии подчеркнут непременно в своих воспоминаниях те особенности, которые находились в каком-либо отношении с их обычными занятиями и родом жизни и прошли для других незаме- ченными, не привлекая особенного внимания, или то, что составляет больное место этих обычных занятий. Известно, до какой степени у нас часты и, к сожалению, по нашей привычной сентиментальности на чужой счет недостаточно строго осуждаемы растраты, совершаемые доверенными, приказчиками, артельщиками и т.п. лицами, ссылающимися обыкновенно в свое оправдание на игру в карты, на увлечение такой покровительствуемой у нас, развращающей народ мерзостью, как тотализатор, и т.д.

Мне вспоминается дело о растрате приказчиком денег из “выручки” у своего хозяина, разбиравшееся в семидесятых годах в петербургском окружном суде. Как “свидетель к оправданию” (temoin a decharge) был вызван прежний хозяин подсудимого, который, по словам последнего, должен был дать о нем наилучшую аттестацию. Старичок с седою бородой, в длинном кафтане и в сапогах “бутылками”, будучи введен в зал заседания, помолился на образ, истово поклонился суду и стал ждать вопросов защитника. “Подсудимый служил у вас?” – “Этот самый? Как же, служил”. – “Что вы можете сказать о нем хорошего?” – “Да ничего хорошего, окромя дурного!” – “Подсудимый не того ожидал от вас...” – “Напрасно беспокоился!” – “Вы, может быть, находите, что молодой

132

человек был немного легкомыслен, увлекался, но служил в общем честно?” – “Это вы насчет распутства: по этой части других таких поискать, но мы в это не входим, а что в выручку лапу запускал, так это точно...” – “Может быть, это были просчеты, ошибки...” – “Просчеты само собой, а воровал без просчетов”. – “Это все, что вы можете о нем сказать?” – “Да что же еще? Разве, что вот таких вешать мало! – отрезал старик с ожесточением и прибавил со вздохом: От такого народу торговать становится невозможно”. К этой же категории показаний относится и рассказ, за достоверность которого я, не бывший лично в суде, однако, не ручаюсь. К разбирательству дела Крон и Вестфаль, в котором обвинение было в подделке французского шампанского известной фирмы, Спасовичем был вызван в качестве знатока опытный виноторговец, и ему было предложено испробовать спорное шампанское. – “Ваше заключе- ние?” – спросил его председатель. “То есть о чем же?” – спросил виноторговец. – “О качестве этого шампанского сравнительно с шампанским, несомненно принадлежавшим французской фирме”? Свидетель отпил еще, посмотрел вино на свет, задумался и потом успокоительным тоном сказал: “Покупатель выпьет!”.

Манера свидетелей выражаться, их стиль, своеобразные особенности в понимании ими различных слов бывают источником многих недоразумений и ведут иногда к неправильной оценке добросовестности их показаний. Судье необходимо знать местные выражения для избежания роковых в некоторых случаях заблуждений и ошибок. Это важно также и для судебных следователей ввиду сохранения картинности и жизненного колорита в самом содержании записываемого ими в протокол показания. Сколько сцен, полных комизма, близкого, однако, по временам к трагизму, приходилось видеть при введении судебной реформы в областях харьковской и казанской судебных палат! Приехавшие в качестве судей и сторон уроженцы столиц не понимали местного значения слов “турнуть”, “околеть” (озябнуть), “пропасть” (околеть), “отмениться” (отличиться), “пестовать” (говеть), “наджабить” (вдавить) и т.д.; малороссийской девушке торжественно предлагали вопрос о том, был ли у нее “жених”, и вызывали тем негодование ее присутствующих при этом родителей; или в Пермском крае отказывались понимать, зачем свидетельница говорит, что у нее “пропала дочка” в

133

то время, как дело шло об убитой свинье; или недоумевали при заявлении, что свидетель “убежал на пароходе” в Сарапуль или в Казань, когда мог свободно уехать на пароходе; или же угрожали ответственностью за лжеприсягу свидетелю, который на вопрос о том, какая была погода в день кражи, упорно отвечал, что “ни якой погоды не було”.

Язык свидетеля очень часто служит показателем силы его способности мышления. Нередко внешняя словоохотливость прикрывает скудность соображения и отсутствие ясности в представлениях, и, обратно, сдержанность, краткость слова бывают следствием честного к нему отношения и сознания его возможных последствий. В людях внешней культуры и полуобразования замеча- ется особенная склонность к пустому многословию. Простой че- ловек, попробовавший городской жизни, любит выражаться вычурно и употреблять слова в самых странных и неожиданных сочетаниях, но свидетель из простонародья на месте говорит обыкновенно языком образным, полным силы и оригинальности. Наряду, например, со слышанными мною выражениями полуобразованных свидетелей о “нанесении раны в запальчивости и разгорячении нервных членов”, о “страдании падучей болезнью в совокупности крепких напитков”, о “невозможности для меры опьянения никакого Реомюра” и о “доведении человека до краеугольных лишений и уже несомненных последствий” мне приходилось слышать в показаниях простых русских людей такие образные выражения и поговорки, как: “они уже и дальше ехать собирались, ан тут и мы – вот они!”, “нашего остается всего ничего”, “только и осталось, что лечь на брюхо, да спиной прикрыться”, “святым-то кулаком да по окаянной шее”, “все пропил! Мать ему купила теперь сюртук и брюки – ну вот он и опять в пружинах”, “да ему ведь верить нельзя – он человек воздушный”, “он выпивши был – у нас престольный праздник, ну он и напрестолился”. Обвиняемый в убийстве жены, застигнутой на прелюбодеянии, Ларионов, между прочим, выразился: “Как увидел я это, то и говорю себе: когда так, приходится повесить замок своей жизни”. Наконец, надо отметить свидетелей (да и подсудимых), любящих щегольнуть иностранными или вошедшими в моду выражениями, искажающими наш язык. “Я убил фоментально”, – говорил в Казани Нечаев, обвиняемый в убийстве и, оче-

134

видно, где-то наслышавшийся слова “моментально”. В 1888 году в моем присутствии в харьковском окружном суде сознавшийся в убийстве военного врача хулиган (по-местному ракло) рассказывал: “Идем мы с товарищем по Карпову саду, а он на ванечке едет одетый в белом кителе; месяц очень ясно светит и все обозначает. Я и говорю товарищу: “Вот бы вдарить.” – “Сыпь!” – отвечает товарищ. Я и вдарил его в спину...” – “Чем же вы ударили: ножом?” – спрашивает председатель. “Ножом-с, – отвечает подсудимый, – обязательно ножом!” Не могу без невольной улыбки не припомнить заседания мирового съезда, в котором остался недоволен моим прокурорским заключением один из обитателей знаменитой Вяземской лавры близ Сенной. Он был привлечен к следствию о покушении на “противоестественное совокупление”, но дело это по недостаточности улик было прекращено судебной палатой, а затем он обвинялся в двух кражах в разных мировых участках и обжаловал оба приговора в мировой съезд. Давая заключение в съезде, я полагал оба приговора утвердить и постановить общий, согласно закону, по совокупности. Когда подсудимому было предоставлено слово, он посмотрел на меня с мрачным видом и сказал мне укоризненно: “Нет, уж вы, ваше благородие, эту самую совокупность оставьте: она уже в палате прекращена”.

Судебный навык показывает, что касательно ряда свидетелей нужно быть весьма осторожным в доверчивом отношении к их показаниям вследствие бессознательной лжи, которую они допускают, совершенно искренне веря в действительность того, что говорят. Например, потерпевшие от преступления всегда и при этом часто с полной добросовестностью склонны преувеличивать обстоятельства или действия, в которых выразилось нарушение их имущественных или личных прав. Особенно часто встречается это в показаниях потерпевших от преступников, то есть у тех, которые были, так сказать, очевидцами совершенного над ними преступления. В подобных случаях вполне применима пословица: “У страха глаза велики”. Опасность, возникшая неожиданно, вызывает невольное преувеличение размеров и форм, в которых она явилась; опасность прошедшая представляется взволнованному сознанию большею, чем она была в самом деле, отчасти под влиянием того, что она уже прошла. На людей впечатлительных, находящихся уже

135

в безразличном или безопасном, по их мнению, положении, действует, как известно, самым тяжелым образом внезапно прояснившееся понимание опасности и тягостных последствий, которые могли бы, произойти, и сердце их сжимается от возможного в прошлом ужаса так же сильно, как в том случае, если бы он предстоял. Вот чем надо объяснить сильные выражения при описании ощущений и впечатлений и преувеличения в определении размера, быстроты, силы и т.п. Простая палка является в показании дубиной, угроза пальцем – подъемом кулака, возвышенный голос – криком, первый шаг вперед – нападением, всхлипывание – рыданием, и слова “ужасно”, “яростно”, “оглушительно”, “невыносимо” встре- чаются на каждом шагу в описании того, что произошло или могло произойти с потерпевшим. Сопоставление этой, в большинстве слу- чаев неумышленной лжи пострадавшего с намеренной ложью подсудимого, желающего оправдать себя на фактической почве или смягчить свою вину, вносит нередко юмористический элемент в отправление правосудия. В петербургском окружном суде разбиралось под моим председательством дело о профессиональной воровке кур, судившейся уже в седьмой или восьмой раз. Зайдя на двор большого дома в отдаленной части столицы, она приманила петуха и, накинув, по словам сидевшей у окна в четвертом этаже потерпевшей, на него мешок, быстро удалилась, но была задержана хозяйкой украденной птицы и городовым уже тогда, когда она продавала петуха довольно далеко от места похищения. На суде она утверждала, что зашла во двор “за нуждой” и, лишь уходя, заметила, что какой-то “ласковый петушок” настойчиво следует за нею, и тогда она взяла его на руки, опасаясь, чтобы его не раздавили при переходах через улицы. Потерпевшая с негодованием стала опровергать это объяснение, заявив, что у нее “петушище карактерный” и ни за кем бы не пошел, как собака. Обе так и стояли на своем. Присяжные решили, что петух был “карактерный”.

К той же области бессознательной лжи относится у людей, мыслящих преимущественно образами (а таких большинство), совершенно искреннее представление себе душевного состояния тех лиц, о которых они говорят, состояния, сквозящего в кажущемся жесте, тоне голоса, выражении лица. Воображая, что другой думает то-то и так-то, человек склонен отправляться в своей оценке

136

всего, что этот другой делает, от убеждения в том, что он руководим именно такой, а не другой мыслью, что им владеет непременно такое, а не другое настроение. Подобное представление вызывает в обыденной жизни известную реакцию на предлагаемые мысли другого, – и вот является сложная и в большинстве случаев совершенно произвольная по своему источнику формула действий: “Я думаю, что он думает, что я думаю... а потому надо поступить так, а не иначе”. Отсюда разные эпитеты и прилагательные, далеко не всегда основывающиеся на действительности и вытекающие исключительно из представления, из самовнушения говорящего. Отсюда “презрительные” улыбки или пожатие плечами, “насмешливый” взгляд, “вызывающий” тон, “ироническое” выражение лица и т.п., усматриваемые там, где их, собственно, вовсе и не было. Одаренный некоторой живостью темперамента свидетель зачастую даже наглядно представляет того, о ком он говорит, и добросовестно выдает кажущееся ему за действительность. Особенно часто бывает это при изображении тона выслушанных свидетелем слов.

Сюда же, наконец, надо отнести рассказы о несомненных фактах, передаваемые в безусловно фантастической форме, не замечаемой, однако, рассказчиком. Такова, например, передача простыми людьми слов не знающих совершенно русского языка иностранцев при действительном совершении последними тех или других действий. Наши солдаты и матросы, как известно, в чужих краях и в периоды перемирий на полях битв разговаривают с иностранцами, вполне понимая их по-своему!

Но есть, несомненно, ложные по самому своему существу показания, которые надо отличать от показаний, данных недостаточ- но точно или отклоняющихся от действительности под влиянием настроения и увлечения. Такие показания по своему происхождению весьма различны, и общего мерила для них не существует. Необходимо выделить из них прежде всего те, которые даются под влиянием гипнотических внушений. Рядом с ними можно поставить показания, даваемые под влиянием самовнушения. Таковы очень часто показания детей. Отсутствие необходимой критики по отношению к себе и к окружающей обстановке при крайней впечатлительности и живости воображения делает многих из них под влиянием наплыва новых ощущений и идей жертвами самовнушения. Приняв свою фантазию за

137

действительность, незаметно переходя от “так может быть” к “так должно было быть” и затем к “так было”, они упорно настаивают на том, что кажется им совершившимся в присутствии их фактом.

Есть, наконец, область безусловно сознательной и, если можно так выразиться, здоровой лжи, которая существенно отличается от заблуждения под влиянием притупления внимания и ослабления памяти. То, что мною рассказано выше о показаниях свидетеля Иваницкого в бракоразводном деле 3-ных, представляет яркий пример такой лжи. В заключение остается указать еще на один вид сознательной лжи в свидетельских показаниях, лжи беззастен- чивой и нередко наглой, нисколько не скрывающейся и не заботящейся о том, чтобы быть принятою за правду. Есть свидетели, для которых явка перед судом по тем или иным причинам представляет своеобразное удовольствие, давая возможность произвести эффект “pour epater le bourgeois”1, как говорят французы, или же получить аванс за свое достоверное показание, не приняв на себя никакого обязательства за качество его правдоподобности. Так, например, свидетель по громкому делу о подлоге миллионного завещания Беляева – Шевелев мог быть типичнейшим представителем сознательной и бьющей в глаза лжи. Находясь под стражей по другому делу, он сам просил вызвать его в суд, так как мог сообщить нечто чрезвычайной важности. Введенный в зал, он уселся, ссылаясь на боль в ноге, и, с любопытством рассматривая присутствующих, начал явно лживый рассказ, почти на каждом слове опровергаемый фактами и цифрами. Стараясь, по-видимому, рассмешить публику и самому потешиться, он отвечал на предлагаемые обычные вопросы тоном иронического почтения, называя председателя “господином президентом”. Он с удивлением спрашивал, почему последний заинтересовался вопросом о его вероисповедании, любезно прибавляя: “Православный! православный – pour vous etre agreable...”2, – объяснил, что нигде не проживает, ибо “геометрически закупорен” в месте своего заключения, и заявил, что судился дважды – один раз в ковенской уголовной палате в качестве таможенного чиновника “за содействие к водворению кон-

1 Скандализировать буржуа.

2 Чтобы быть вам угодным.

138

трабанды”, причем оставлен в “сильнейшем подозрении”, а в другой – в версальском военном суде за участие в восстании коммуны, причем приговорен “к расстрелу”. “Но приговор, – прибавил он, – как, быть может, господа присутствующие изволят заметить, не приведен в исполнение”. В показании своем он настойчиво утверждал, что был в два часа дня 4 апреля 1866 года на Дворцовой площади, приветствуя вместе с собравшимся народом невредимого после выстрела Каракозова государя. На замечание мое (я был обвинителем по делу), что покушение было совершено в четвертом часу и весть о нем ранее четырех часов не могла облететь столицу, этот свидетель, хитро прищурив глаза и обращаясь к председателю, сказал: “Мне кажется, господин президент, что для патриотических чувств не должно существовать условий места и времени”.

139

СВИДЕТЕЛИНАСУДЕ1

(Заметки и воспоминания судьи)

Наше время называют временем “переоценки всех ценностей”. Приветствуя ее, как зарю новой жизни, свободной от вековой условности и вызываемой ею лжи, многие думают, что присутствуют при окончательном погребении отживших, по их мнению, идей, начал и учений. Едва ли, однако, эта поспешность в праздновании победы не преждевременна. Многое из того, что признается окон- чательно устаревшим, пустило глубокие корни, между которыми есть еще крепкие и здоровые. Нередко то, что выдается за решительный переворот, при ближайшем рассмотрении оказывается лишь новым путем к улучшению сложившегося и существующего. Притом эта переоценка не есть какое-либо небывалое явление, на- чало которого почему-то приписывается концу прошлого столетия. Она так же стара, как само человечество, и история цивилизации в широком ее смысле полна проявлениями такой переоценки иногда в огромном масштабе. Достаточно указать на христианство, выдвинувшее идею личности человека и тем разложившее строй античного мира, на Лютера, провозгласившего начало свободного понимания и толкования Священного Писания, на великую французскую революцию, сразу переоценившую все наслоение феодальных порядков. Не только в общественной, но и в личной жизни большинства людей, мыслящих и чувствующих, не отдаваясь исключи- тельно во власть животных потребностей и вожделений, переоценка ценностей – явление естественное и почти неизбежное. Когда жизнь склоняется к закату и ее суетные стороны представляются особенно рельефно, приходится многое переоценить – и в себе, и в других. Благо тому, кто выходит из этой внутренней работы, не утратив веры в людей и не краснея за себя! Но и в разгаре жизни, когда, по-видимому, в личном существовании все определилось ясно и “образовалось”, внезапно наступает необходимость переоценки.

1 Печатается в сокращенном виде.

140