Уголовный процесс. Нравственные начала

ключении среди неоднократных тюремных сидельцев и рецидивистов. Там проходится опытный курс отрицания своей виновности и делаются ссылки на практическую и испытанную полезность его, причем преподавателям этого предмета дается со стороны учеников обыкновенно более веры, чем указаниям добросовестного защитника на значение собственного признания для смягчения наказания при несомненности вины. Призванный к следствию подозреваемый обыкновенно признается в том, в чем сознается неизбежно, и тогда его привлекают как обвиняемого. В этом положении, теряя надежду выпутаться из дела, он сознается более или менее подробно. Затем следует, к сожалению, слишком щедро практикуемое взятие под стражу. Здесь дело его иногда задолго до судебного заседания рассматривается бывалыми людьми, и под влиянием их советов и ободрений перед ним снова возникает надежда и даже уверенность уйти от осуждения. Представ перед судом в ка- честве подсудимого, он, по выслушании обвинительного акта, на традиционный вопрос председателя:

“Признаете ли вы себя виновным?” – отвечает уже отрицательно.

Мне вспоминается в процессе о подделке акций ТамбовскоКозловской дороги подсудимый акушер Колосов, злой гений остальных подсудимых и некоторых свидетелей по этому делу, соблазнитель и глубокий развратитель доверившейся ему девушки, с отталкивающим цинизмом объяснявший непонятное слово “faregatis” в своем дневнике, втравивший в подделку молодого поляка Ярошевича и хитрого, осторожного старика доктора Никитина, библиотекаря Медико-хирургической академии. Боясь, что он предаст их обоих вследствие ссоры с Ярошевичем на почве любовного соревнования, Никитин затеял его отравить и снабдил на этот предмет Ярошевича ядом. На суде Колосов – представитель мелкой хитрости и обыденного опыта – не мог отрицать своих поездок в Брюссель и сношений с жившими там лицами, с замечательным искусством подделавшими там акции, но, сознаваясь в этом, сочи- нил довольно неискусно длинный рассказ, в котором хотел приписать себе роль, похожую на роль современного нам Азефа. Вкрад- чивым голосом, прищуривая маленькие глазки на измятом лице, он уверял присяжных, что ездил за границу с целью изобличить рус-

101

ских политических эмигрантов. Присяжные ему, однако, не поверили. Гораздо тоньше и искуснее было сознание ряда подсудимых в деле о лжеприсяге в бракоразводном процессе 3-ных. В январе

1873 года ко мне как к прокурору петербургского окружного суда, пришла довольно пожилая женщина с сильной проседью и изму- ченным лицом. Это была дочь известного в николаевские времена генерала П.1, главного заправилы в делах инвалидного капитала. Он дал за нею очень большое приданое, но таковое затем было конфисковано, когда обнаружилось, что роскошная жизнь генерала и его большие расходы имели источником сумму инвалидного капитала. Потеряв разжалованного в солдаты отца, застрелившегося под влиянием позора, г-жа 3-на потеряла и мужа, который, не привлекаемый более возможностью жить на широкую ногу на краденные у инвалидов деньги, стал от нее отдаляться, завел разные связи и, наконец, бросил ее с сыном на произвол судьбы без всяких средств, начав, после многих лет разлуки, требовать от нее развода с принятием ею вины на себя. Когда, возмущенная этим требованием, она категорически отказалась его исполнить, в консистории, по ходатайству ее мужа, занимавшего видное место в судебном ведомстве, возникло дело о ее прелюбодеянии. Свидетели последнего г.г. Залевский и Грохольский дали под присягой подробные показания о том, что присутствовали при этой грязной картине, которую, к стыду наших законов о духовном суде, необходимо было изобразить перед консисторией, чтобы расторгнуть ставшие невыносимыми или невыгодными брачные узы. Оскорбленная и испуганная этим, г-жа 3-на обратилась ко мне за помощью. Хотя передо мною было одно лишь ее заявление, но вид несчастной, опозоренной женщины, ее слезы и горячая искренность ее негодования убедили меня в правдивости ее рассказа, и я немедленно сообщил в синод, куда уже было переслано из консистории делопроизводство о расторжении брака, о том, что мною возбуждено следствие о клятвопреступлении свидетелей. Это следствие велось весьма энергично, и вскоре перед присяжными предстала живая иллюстрация одного из частых злоупотреблений, вызываемых нелепым и приводящим к безнравственным последствиям порядком осуществления

1 Имеется в виду известный казнокрад николаевского времени Политковский.

102

развода вследствие прелюбодеяния, порядком, при котором нередко великодушие обрекалось на позорную плотскую комедию, а низость и подлость находили себе “достоверных” помощников. Подсудимые – организатор всего Хороманский и свидетели Залевский и Грохольский, – не смущаясь предъявленным к ним обвинениям избрали для своей защиты очень ловкий маневр. Они поняли, что внушающая к себе доверие и почтительное сострадание личность г-жи 3-ой и все имевшиеся о ней сведения лишают их всякой возможности утверждать, что именно ее, эту пожилую, седеющую и согбенную под тяжестью пережитого женщину, видели они в “бракоразводной” гостинице “Роза” на факте нарушения супружеской верности. И вот, не отрицая действительности того, что они развязно и убежденно показали под присягой в консистории, они признали себя жертвами роковой ошибки, за которую их будто бы “наказует совесть”. Дело, по их словам, произошло так: в театре некто Карпович показал Залевскому на даму, сидевшую в бельэтаже, и сказал, что это дочь знаменитого расхитителя инвалидного капитала П-го, по мужу 3-на; Залевский обратил на нее внимание Грохольского и под этим впечатлением они пошли в гостиницу “Роза”, чтобы выпить и закусить. Здесь, по ошибке, они попали в отдельные номера, предназначенные для уединенных свиданий, и увидели там ту, которую в театре рассматривали как 3-ну, за занятием, обыч- ным в таких номерах в полночные часы. О своем “открытии” они рассказали некоему Корзуну, а тот сообщил чуткому к своей супружеской чести 3-ну, и последнему ничего не оставалось, как обратиться к “бракоразводному ходатаю” Хороманскому, который и выставил указанных Корзуном свидетелей, то есть их, бедных подсудимых, попавших, “как кур в ощип”, ибо, по предъявлении им г- жи 3-ной, они решительно заявили, что она – не та. Оказалось, что, “к несчастью для правосудия”, Карпович умер и не мог предстать перед судом, чтобы объяснить, на каком основании он ввел подсудимых в столь пагубное для них заблуждение. Не смущаясь этим, они сослались на свидетеля Иваницкого, который слышал, как Карпович в театре указывал Залевскому на даму, сидевшую в бельэтаже, и удостоверял, что это именно З-на. При этом подсудимые объяснили суду и свое общественное положение: Залевский – как приготавливающийся окончить курс в Технологическом инсти-

103

туте, Грохольский – как играющий на фортепьяно в “разных местах”, и Хороманский – как занимающийся тем, что скоро собирается уехать из Петербурга. Иваницкий, мелкий канцелярский чиновник министерства путей сообщения, подтвердил на суде, что он слышал, как умерший Карпович в театре показывал одному из подсудимых сидевшую в ложе даму, называя ее по фамилии невинно опозоренной женщины. Показание было дано определенно и с горячностью человека, будто бы сознающего, что, свидетельствуя истину, он спасает людей от гибели. Однако пришибленная судьбою наружность свидетеля, его засаленный вицмундир, обтрепанные панталоны, отсутствие видимых признаков белья и нервное перебиранье старой форменной фуражки дрожащими, по-видимому, не от одного волнения, руками невольно вызвали с моей стороны ряд вопросов. “Что давали в театре?” – “Оперу”. – “Какую – итальянскую или русскую?” – “Итальянскую”. – “Где происходил слышанный разговор?” – “В проходе у третьего ряда кресел”. – “А вы сами часто бываете в опере?” – “Да”. – “А в каком ряду сидите – далеко или близко?” – “Как придется, так, во втором или третьем”. – “Вы абонированы?” – “Что-с?” – “Ну, сколько платите за место?” – (тогда пела Патти, и места доставались по очень дорогой цене). “Когда рубль, а когда полтора”. – “А сколько получаете по службе канцелярским чиновником?” – “Двадцать три рубля”. – “А в каком театре это было (итальянские оперы давались в Петербурге исключительно в Большом театре, где ныне здание консерватории): в Большом или Мариинском?” – “В Мариновском”. Свидетель сел на место, бросая беспокойные взгляды на скамью подсудимых, а я посоветовал присяжным обойтись без его показания, так как свидетель имеет слишком необыкновенные качества, чтобы пользоваться его рассказом, при обсуждении обыкновенного дела: он обладает удивительным свойством дальнозоркости, и для него до такой степени не существует непроницаемости, что из второго или третьего ряда кресел Мариинского театра он видит, кто сидит в бельэтаже Большого...

Источником собственного признания на суде бывают, наконец, побуждения, вытекающие из особого душевного строя. Сюда, во-первых, относится та явка с повинной, к которой в великодушном порыве прибегает человек для того, чтобы спасти близкое или

104

дорогое лицо, дав ему время скрыться или бежать или направив исследование преступления на ложный путь. Такие случаи редки, но все-таки существуют, и мне в моей председательской практике пришлось видеть мать, которая принимала на себя вину своего внебрачного сына, заподозренного в убийстве посредством отравления. Затем собственное признание может быть делаемо из лич- ных видов, не лишенных корысти или других расчетов, для того, чтобы по пословице “семь бед – один ответ”, собрав над своей головою ряд поглощающих одно другое обвинений, освободить от преследования действительно виновных. В пятидесятых и шестидесятых годах при производстве следствий о лицах, оказавшихся оскопленными, большинство последних приводило в объяснение своего увечья один и тот же рассказ о том, как каждый из них шел лесом в одной из великорусских губерний, встретил неизвестного, разговорился с ним и расположился вместе закусить, причем выпил предложенный тем стакан водки, вина, воды или съел пряник и тотчас же потерял сознание, а когда пришел в себя, то почувствовал страшную боль и с ужасом увидел, что лишен неизвестным спутником вполне или отчасти половых органов, то есть неведомо для себя принял скопческую малую или большую печать, а оскопитель скрылся. Вслед за этим содержавшийся в курской тюрьме арестант-скопец, обвиняемый в ряде оскоплений и не только сознавшийся в этом, но даже явившийся с повинною, заявил, что он припоминает еще, что там-то и там-то он опоил сонным зельем или предложенным отравленным пряником встречного человека и оскопил его ad majorem gloriam1 “батюшки-искупителя Селиванова”. Время преступления совпадало обыкновенно с временем не- счастия, приключившегося бедному прохожему или проезжему. Между последним и курским тюремным сидельцем делали очную ставку, и они узнавали друг друга. При недостаточно выработанной экспертизе того времени дело кончалось обыкновенно оправданием оскопленного, а принявший вину на себя продолжал свои признания, спокойно проживая в курском остроге и в течение многих лет не отправляясь в Сибирь ввиду постоянно возникавших о нем новых дел. Таков был отставной солдат Маслов, сознавшийся

1 Для вящей славы.

105

в 114 оскоплениях. Он заместил мещанина Чернова, принесшего разновременно повинную в приобщении к “белым голубям” 106 оскопленных им. Есть, наконец, между последователями крайних и мрачных сектантских учений, вроде морельщиков, самосожигателей, бегунов, люди, считающие, что царствие небесное может быть достигнуто только тяжкими и незаслуженными земными испытаниями, и потому ищущие “принять страдание”, возводя на себя небывалые преступления или обвиняя себя в совершении преступления, несомненно, содеянного другими. Я помню одного такого старика, принадлежавшего к секте бегунов, или странника так называемого сопелковского согласия, который, будучи задержан в Казани, возводил на себя разные преступления, с угрюмым упорством отвергая твердо установленные данные, указывавшие на его невиновность. Внизу протоколов своих показаний он писал полууставом: “За истинную православную христианскую веру раб божий Иона Воробьев руку приложил”.

Мне приходилось раза два наблюдать собственное сознание под влиянием отчаяния. Так, тот Ярошевич, о котором сказано выше, человек способный и в сущности недурной, вовлеченный в преступление своим отцом и Колосовым, упорно и весьма искусно отрицал свою виновность в провозе поддельных акций и в приготовлении к отравлению Колосова. Но когда ему показали переписку девушки, в которую он был страстно влюблен, с Колосовым, и он убедился, что она не только играла его чувством и насмехалась над ним в своих письмах, но даже состояла в связи с грязным и подозрительным Колосовым, он впал в глубокое отчаяние, и у него вместе со слезами горькой обиды вылилось откровенное во всем признание, на котором он и стоял до конца процесса.

Отсылая моих читателей к характерному поведению подсудимых по делам Овсянникова, Ландсберга, Гулак-Артемовской и Жюжан, считаю нужным заметить, что поведение подсудимых при следствии и на суде бывает различно не только в зависимости от значения их объяснений, но и от свойств их характера. Одни махают на все рукой и, как бы говоря: “Будь, что будет”, – вяло реагируют на то, что перед ними и с ними происходит. Другие держат себя вызывающе, с известного рода бравадой или рисовкой. Третьи – сравнительно редкие – принимают живое участие в перекре-

106

стном допросе и вступают в словесную борьбу со свидетелями. Четвертые играют заранее обдуманную роль и дают объяснения, проникнутые таким ловким лицемерием, которому мог бы позавидовать Тартюф. Наконец, пятые, относясь в общем равнодушно или со спокойной сдержанностью к своему положению в деле, вдруг приходят в волнение и теряют самообладание по поводу какоголибо второстепенного и не имеющего особого значения эпизода. Я говорю, конечно, об общих преступлениях, а не о людях, обвиняемых в политических или религиозных преступлениях. Там их душевный строй и взгляд на значение содеянного совсем иной, чем у обвиняемых в обыкновенных преступлениях, не расходящихся с уголовным законом и обществом во взгляде на преступный характер тех или других действий. Все сводится у последних к отрицанию события преступления, или своей виновности, или, наконец, к стремлению картиной собственных страданий и испытаний заслонить картину своего преступного дела. Наоборот, в делах о преступлениях политического или религиозного характера обвиняемые в большинстве случаев отрицают цели, требования и самый источник карающего их уголовного закона. Они дают свои объяснения со страстностью убеждения в своей правоте в делах первого рода или с оттенком мрачного фанатизма, не допускающего возможности поступить “инако”, в делах второго рода.

Говоря о поведении обвиняемого на суде, я, конечно, разумею исключительно людей, находящихся в здравом уме, потому что образ действий людей, оказавшихся затем душевнобольными – так называемыми маниаками, то есть страдающими первичным помешательством (паранойя), внушается им болезненными представлениями. У этих несчастных, по большей части, является сначала навязчивая идея, чуждая здравой оценки обстоятельств и дикая по своему существу. Она возникает все чаще и чаще и приобретает, наконец, насильственно-навязчивый характер. Затем, человек мало-помалу сживается с нею, теряет способность относиться к ней критически и отдается во власть безумному представлению. Это представление составляет ядро бреда, вокруг которого начинают группироваться все мысли больного, и создается, таким образом, безумный круг идей, то есть целое миросозерцание. Здесь исследователь преступления и обвиняемый стоят не

107

только на разных плоскостях понимания действий и побуждений последнего, но и на разных плоскостях представления о существующем в окружающем их мире.

Из среды обвиняемых в обыкновенных преступлениях мне вспоминается Егор Емельянов – номерной банщик по ремеслу, утопивший свою наскучившую ему жену в Ждановке, – и мещанин Караганов, выдавший себя за владетельного кавказского князя, женившийся на прекрасной молодой девушке из лучшего харьковского общества и принятый с большим вниманием русским послом в Константинополе, обвинявшийся в целом ряде грубейших мошенни- честв. Оба они держали себя со свидетелями, так сказать, зуб за зуб; первый даже покрикивал на них, причем его очень красивое лицо бледнело и искажалось от злобы. Замечательно, что, защищаясь “unguibus et rostro”1 против моего обвинения, построенного на косвенных уликах, он после произнесения обвинительного приговора подал заявление, в котором совершенно неожиданно, сознаваясь в своем преступлении, отказался от кассационной жалобы и просил о скорейшем приведении приговора в исполнение.

Из державших себя с напускною бравадой мне особенно вспоминается мещанка Разомасцева, обвинявшаяся в краже цепи ордена Андрея Первозванного у военного министра Милютина и в краже нескольких карманных часов (между которыми находились часы, бывшие при Александре I в день Аустерлицкого сражения) из стенной витрины в кабинете великого князя Константина Николаевича в Мраморном дворце. В оба помещения она успела проникнуть по внутренним ходам, никем не замеченная, и благополуч- но скрыться, будучи обнаружена лишь через несколько дней, когда пришла продавать часы Александра I в часовой магазин Бург. Бойкая девушка двадцати двух лет с миловидным лицом, большими живыми черными глазами и постоянной веселой усмешкой, она, улыбаясь, рассказывала про свои похождения, остроумно описывая свое изумление при виде, как мало охраняются от посторонних входы и выходы в “этакие-то важные дома”. “Ну, как тут было не взять? – прибавляла она со смехом, – уж очень оно лестно”. Во время осмотра по ее указаниям пути, которым она проникла в ка-

1 Клювом и когтями.

108

бинет великого князя в Мраморном дворце и в уборную военного министра, ее объяснение пожелал выслушать августейший хозяин дворца, и на вопрос его, как у нее хватило смелости проникнуть в кабинет, куда он мог войти каждую минуту и застать ее на краже, она ответила, смеясь: “Смелым бог владеет”, – и пояснила: “Кабы изволили войти до этих самых часов, так я бы сказала, что заблудилась по лестницам, и попросила извинения, а если бы после ча- сов, так то же самое сказала бы, да и ушла бы с часами. Может быть, даже лакея меня проводить послали бы: ведь не стали бы смотреть на стену, все ли там часы. Ну, а когда я их брала, так в кабинете никого не было”. Эти же объяснения повторила она и в судебном заседании, постоянно посмеиваясь и весело поглядывая на публику.

Напускное спокойствие и известного рода молодечество подсудимого вспоминаются мне и по делу молодого человека Александра Штрама, обвиняемого в убийстве своего дяди с целью грабежа. На суде он, чрезвычайно развязно посмеиваясь и покручи- вая усики, рассказывал, не без оттенка комизма, выдуманную им историю ссоры с убитым, которого он в действительности убил сонного, разрезал на куски и спрятал в сундук. Показания свидетелей он слушал, иронически пожимая плечами и стараясь показать, что ему все нипочем. На нем сказывалось влияние кружка разных темных личностей, между которыми особенно выделялся допрошенный в качестве свидетеля опустившийся “на дно” бывший студент, принимавший, по его словам, под свое покровительство развитых молодых людей и дававший им аудиенции в кабаках, “покуда не иссякнут источники”. А между тем, находясь в учении у переплетного мастера Бремера, подсудимый был старательным, скромным и любимым всеми юношей очень мягкого характера и отли- чался большим состраданием даже к животным. В судебном заседании Бремер дрожащим голосом описал все эти его свойства и тоном невольной нежности заявил, что просто не может поверить, чтобы такой добрый молодой человек мог совершить такое злое дело. Подсудимый слушал его отзывы о себе с презрительной усмешкой и на вопрос председателя, желает ли он дать какие-либо объяснения по поводу показания свидетеля, ответил, пожимая пле- чами: “Да что ж тут объяснять? Мало ли чего не наболтает ста-

109

рик”, – и снова сел на свою скамью. Но когда судебный пристав пошел за новым свидетелем, и в зале наступило молчание, Штрам вдруг склонил голову на руки и горько заплакал. Очевидно, что слова доброго немца пробудили в его ожесточенном сердце лучшие чувства. И затем он не сразу попал в тон прежнего молодечества...

“Принципиально я не желал бы быть наказан, но в данном конкретном случае ничего не имею против”, – сказал в своем последнем слове один из рисовавшихся своим объективным отношением к самому себе подсудимый, обвинявшийся в присвоении себе чужого титула и фамилии. В деле о расхищении имущества умершего богатого купца Солодовникова, оскопленного в детстве своим дядей и страдавшего от этого нравственно и физически всю жизнь, подсудимый Сусленников, лицемерно удивлявшийся своему привлечению и повествовавший с поддельным умилением о нежной любви к себе покойного, с которым он, однако, ничего не мог иметь общего в духовном отношении, на вопрос о причинах такой дружбы отвечал, что таковая заключалась в том, что у него очень мягкие руки, удобные и приятные для растираний. Кончая свою обвинительную речь, я выразил уверенность, что присяжные признают Сусленникова имеющим руки не только мягкие, но и длинные, – и эта уверенность меня не обманула.

Я говорил выше, что бывают, наконец, отдельные эпизоды во время слушания дела, когда обвиняемый, державший себя спокойно или безучастно на суде, вдруг начинает волноваться или раздражаться и теряет свое самообладание. Таково было волнение Гулак-Артемовской во время ядовитого показания против нее свидетеля Полевого. Нечто подобное произошло на моих глазах в процессе Янсен и Акар, обвиняемых в привозе в Россию из-за границы и сбыте фальшивых десятирублевых ассигнаций. Герминия Акар, бойкая француженка, содержала в Михайловской улице в доме, где ныне Европейская гостиница, обширный магазин и мастерскую дамских платьев и имела многочисленных великосветских заказчиц, сбывая им при расчетах, во время любезной болтовни, фальшивые бумажки, фабрикуемые Янсенами за границей и привозимые курьером французского посольства Обри. Она упорно отрицала свою вину и защищалась очень искусно, с большим достоинством и спокойствием, так что могла произвести впечатле-

110