Уголовный процесс. Нравственные начала

деляет, в котором часу дня и где именно он нанял извозчика, чтобы ехать с визитом к знакомым, и не может определительно припомнить, от кого именно вечером в тот же день, в котором часу и в какой комнате он услышал о самоубийстве сына или о трагической смерти жены...” “Он говорит правду, – скажет опытный судья, – и эта правда тем вероятнее, чем больше различия между обыденным фактом и потрясающим событием, между обычным спокойствием после первого и ошеломляющим вихрем второго...”

Внимание (и память, на нем основанная) рассеянное есть то, которое не может сосредоточиться на одном предмете, а развлекается целым рядом побочных обстоятельств. Мысль и наблюдения человека, обладающего таким вниманием, никогда не имеют прямого направления, а заходят в стороны, задевают второстепенные данные, иногда ничем не связанные с предметом, который первоначально привлекал внимание. Нужно немало терпения и снисхождения к свидетелю, повествование которого идет ломаной линией и постоянно отвлекается в сторону, чтобы спокойно выслушивать все ненужное и сохранять нить Ариадны в лабиринте словесных отступлений и экскурсий по сторонам. Таковы свидетели, на- чинающие свое повествование “ab ovo”, не упускающие случая передать подробные биографические о себе или других сведения и вообще отдающиеся безотчетно и безгранично своим воспоминаниям; при этом из существенного, случайного и второстепенного получается в ходе их мышления одна бесформенная масса без всякой перспективы. Тип подобных рассказчиков настолько известен и, к сожалению, так часто встречается, что нет нужды приводить примеры. Но наша русская жизнь представляет одну характерную особенность, на которую нельзя не указать. Это любовь к генеалогии и семейным сведениям, тягостные как со стороны слушателя, предлагающего вопросы из этой области, так и со стороны рассказчика, прибегающего к ненужным подробностям. Случается, что рассказчик, взволнованный каким-нибудь особенным событием, сжато и последовательно передавая о нем, бывает вынужден назвать то или другое имя. Горе ему, если среди слушателей есть человек с рассеянным вниманием. Такой человек способен среди общего напряженного внимания слушателей прервать самое существенное место повествования и изложение внутреннего смысла

121

события или значения его как общественного явления и спросить: “Это какой N.N.? Тот, что женат на М.М.?” или “Это ведь тот N.N., который, кажется, служил в кирасирском полку?”, или “А знаете, я ведь с этим N.N. ехал однажды на пароходе. Это ведь он женился на племяннице М., который управлял Казенной палатой? Где только, не помню... ах да! в Пензе или... нет, в Тамбове... Нет, нет! Вспомнил! – именно в Пензе... а брат его...” и т.д. Когда человек с таким рассеянным вниманием, направленным на мелкие, незнача- щие подробности, становится свидетелем на суде, он нередко плохо отдает себе отчет о сущности и центре тяжести своего рассказа. В большинстве случаев умственно ограниченный, педантично исполнительный в служебном или светском обиходе и вместе с тем полный самодовольства, такой рассказчик, помимо экскурсий в область брачных и родственных отношений, отличается еще особенной точностью в названиях и топографических подробностях. Он не назовет человека просто по фамилии, а непременно прибавит чин, имя и отчество, не скажет: Петербург, Нижний, “Исакий”, Синод, конка, а всегда – Санкт-Петербург, Нижний-Новгород, храм Исаакия Далматского, Святейший правительствующий Синод, кон- но-железная дорога и т.д.

Показания подобного рода свидетелей могут сразу показаться полными и точными, но эта полнота лишь кажущаяся. Педанти- ческое усвоение себе подробностей, этих “выпушек и петличек” свидетельского показания, не дает вниманию возможности сосредоточиться на главном и единственно нужном. В некоторых мемуарах рассказывается, что в прежние годы воспитанникам закрытых казенных учебных заведений подавали пирожки, которые, при больших размерах, оказывались внутри почти пустыми. Воспитанники прозвали их “пирожками с ничем”. С этими “пирожками с ничем” можно сравнить часто очень подробные и вполне корректные показания свидетелей, достигших успеха в изощрении рассеянной памяти. Опытному судье всегда будет предпочтительнее неполное в подробностях, с пробелами и “запамятованиями” показание свидетеля, живо воспринимающего и различно отзывающегося на впе- чатления неодинаковой ценности.

Внимание может направляться или на процесс действий, явлений и собственных мыслей, или же на конечный их результат, так

122

сказать, на итог их. Способ изложения обыкновенно чрезвычайно ярко выражает это. Одни свидетели, передавая виденное и слышанное, неизбежно излагают все в порядке последовательности; другим же, наоборот, хочется скорее сказать главное. Первых при допросе приходится нередко просить сократить свой рассказ, вторых же приходится от конечного итога их рассказа возвращать к подробностям места, времени, обстановки и т.п. Но, делая это, не надо забывать осторожности, особенно со свидетелями первого рода, так как наклонность к процессуальному изложению обыкновенно бывает связана еще с другими свойствами или, вернее, привычками, причем свидетель усиленно цепляется за последовательность и постепенность впечатлений и путается в воспоминаниях, если только эта последовательность нарушается чем-нибудь извне. Эти же свойства и особенности рассказчика проявляются обыкновенно и в том, как он слушает. Есть люди, умеющие ценить логическую и психологическую нить повествования, отдельные части которого, строго связанные между собой, содействуют нарастанию настроения, достигающего своего апогея в заключе- нии, в освещающей и осмысливающей все событие картине или лирическом порыве; но есть и другие слушатели – нетерпеливые, жаждущие скорейшей “развязки”, высказывающие о ней догадки во всеуслышание или задающие досадные вопросы. Среди читателей, преимущественно между женщинами, есть такие, которые, начиная чтение повести или романа, заглядывают прежде всего в последнюю главу, желая узнать, чем и как все окончилось. Бывают и свидетели, подобные таким читателям.

Есть, наконец, два рода внимания сообразно со способностью души реагировать на внешние впечатления. Одни с полным самообладанием и вполне объективно как бы регистрируют то, что приходится видеть или слышать, и внутреннюю, душевную переработку всего этого начинают лишь тогда, когда прекратилось внешнее воздействие на их слух или зрение. У таких людей все воспринятое ими сохраняет в памяти большую ясность и не страдает пробелами, являющимися результатом перерывов внимания. Это те, которые, “научившись властвовать собою”, по образному выражению великого поэта, умеют “держать мысль свою на привязи” и “усыплять или давить в сердце своем мгновенно прошипевшую змею”.

123

Не то бывает с другими, которые отдаются во власть своим душевным движениям. Сразу и безусловно завладевая ими, эти движения прежде всего поражают внимание. Нельзя здесь говорить о забывчивости человека или недостатке внимания: последнее просто не существует вовсе – оно парализованно. Таковы люди, по выражению того же Пушкина, “оглушенные шумом внутренней тревоги”, тем шумом, который действует подавляющим образом на способность вдумываться в окружающее и даже просто замечать его. В таком положении зачастую бывают потерпевшие от преступления, которых допрашивают в качестве свидетелей, бывает изредка и подсудимый, искренно желающий быть добросовестным свидетелем в деле о своем преступлении, о своем несчастье. Чем внезапнее впечатление, вызывающее сильное душевное движение, тем более оно овладевает вниманием и тем быстрее внутренние переживания заслоняют собою внешние обстоятельства. Весьма редкие из подсудимых, совершивших преступление под влиянием аффекта, в состоянии изложить подробности решительного момента, но это не мешает им помнить быструю смену и перекрещивание в их душе мыслей, образов, чувств до сделанного ими удара, до оскорбления, выстрела, до расправы ножом.

Зачастую человек, отличающийся сильной душевной восприимчивостью, бывающей во власти так называемой вспыльчивости (которую не следует смешивать с запальчивостью, являющейся состоянием не внезапным, а нарастающим, питающим само себя, подобно ревности), из потерпевшего в начале столкновения становится преступником в конце его. Если, однако, он владел собой после вспышки и затаенного гнева и подавил в себе мстительное движение, его внимание, тем не менее, в большинстве случаев действует лишь до определенного момента, затем являются отдельные проблески, не имеющие между собой связи. Оскорбительное слово, угрожающий жест, вызывающая поза, питающие давнишнее негодование, тайную ненависть, прочно сложившееся презрение заставляют взор и слух “вспылившего” обращаться внутрь и терять способность воспринимать внешнее. Этим надо объяснить то, что возмущенный до последней степени обиженный не тотчас же “выходит из себя” после оскорбления, а лишь спустя некоторое время, в течение которого обидчик успел уже спокойно

124

обратиться к другому разговору или занятию. Это затишье перед грозой. Внезапно прорывается в самой резкой форме протест против слов, движений личности обидчика. Не следует думать, что человек, промолчавший первоначально и только через известный промежуток времени проявивший свое негодование криком, исступлением, ударами, мог в этот перерыв наблюдать и направлять на что-либо свое внимание. В такой момент он ничего не видит и не слышит: он весь во власти охватившего его вихря внутренних вопросов: “Да как он смеет?! Да что же это такое? Да неужели я это перенесу?” – и т.д. Но если даже ему удастся овладеть собой, приняв решение пропустить слышанное “мимо ушей” или представившись непонявшим из уважения к той или иной обстановке или в расчете на будущую месть, требующую еще обдумывания, потерпевшему все-таки требуется столько сил на внутреннюю борьбу с закипевшими в нем чувствами, что его внимание на время совсем подавлено. Этим объясняются разные неловкости или ответы невпопад внезапно оскорбленного, что каждому приходилось наблюдать в жизни. Из показаний такого потерпевшего надо брать то, что сохранилось в его памяти до наступления внутренней борьбы, и не сомневаться в правдивости его слов лишь оттого, что внимание потом изменило ему. Но не один потерпевший бывает свидетелем, а и лицо постороннее столкновению или печальному стечению обстоятельств. Если оно не лишено впечатлительности и нервности и одарено способностью чувствовать и страдать, а следовательно, и сострадать, то вид нарушенного душевного равновесия в другом, иногда в близком и дорогом человеке, производит на него самое тяжелое впечатление. Будучи заразительно, волнение этого че- ловека отражается на внимании свидетеля, ослабляя его или делая его односторонним. Кому не приходилось в жизни быть в таком положении, когда хочется “провалиться сквозь землю” за другого и когда неожиданное душевное смущение кого-либо вызывает собственную растерянность? В таких случаях человек, одаренный чутким сердцем, страдая за другого, бессознательно не хочет быть внимательным.

Сильные приливы чувства, являющиеся результатом сложного процесса душевного переживания скорби, утраты, разочарования и т.д., также нужно отнести к числу причин, затемняющих в

125

памяти или устраняющих из области внимания отдельные, находящиеся между собой в связи части того события, о котором приходится свидетельствовать. Обращаясь мысленно к неуловимым для постороннего взора подробностям отношений к дорогому человеку, вспоминая невозвратно ушедший милый образ во всех его проявлениях или переживая оказанную кому-либо и когда-либо жестокость или несправедливость, человек вынужден бывает остановиться иногда в самом, казалось бы, безразличном месте своего повествования. Волнение охватывает его, к горлу подступают слезы, и тоска, безысходная и жгучая, уснувшая лишь на время, вновь на- чинает терзать сердце, а какой-нибудь звук или слово, вызывающие целую цепь воспоминаний, так овладевают вниманием, что все последующее погружается в тень и обрывается вследствие физи- ческой (слезы, дрожь голоса, судороги личных мускулов) и нравственной невозможности продолжать рассказ. В подобном положении, я помню, находилась жена весьма достойного человека – Рыжова, убитого на глазах ее и трех маленьких детей за то, что он вступился за честь обольщаемой братом жены девушки. С достоинством и твердостью защищая честь своего мужа от полных клеветы оправданий брата, Рыжова и при следствии, и на суде при повторных показаниях спокойно рассказывала про событие, но едва она доходила до слов покойного мужа: “Стреляй, если смеешь”, сказанных в ответ ее брату, когда он угрожал стрелять, как черты ее искажались, и, несмотря на все усилия овладеть собой и не прерывать нити своих тяжелых воспоминаний, она не могла продолжать рассказа от внезапно подступивших горьких слез и рыданий.

К исключительным свойствам свидетелей нужно отнести особую склонность иных людей обращать исключительное и даже болезненное внимание на какую-нибудь отдельную часть тела че- ловека, в особенности же на его уродливость. Некоторые свое внимание направляют в глаза человека, другие – на походку, третьи – на цвет волос и т.п. Случается, что люди не в состоянии сохранить в памяти черты чьего-либо лица, но одновременно с этим с большой отчетливостью представляют себе голос того же человека, со всеми его особенностями в оттенках, вибрации и произношении. Свидетель, внимание которого привлекают во всей физиономии че- ловека глаза, опишет с точностью их цвет, форму и выражение, но

126

станет в тупик или даст неопределенный ответ, если его спросить о цвете волос или о росте обладателя этих самых глаз. Разные уродливости, как косоглазие, кривоглазие, горб, болезненные наросты на лице, шестипалость, проваливающийся нос и т.п., производят на многих особенное, гипнотизирующее впечатление. Помимо воли и даже против желаний взор направляется постоянно на этот прирожденный или приобретенный недостаток и почти не в силах от него оторваться. Нарушение иногда бессознательного чувства эстетики и стремления к симметрии и гармонии, свойственных че- ловеку, усиливает протестующее внимание, и тогда другие черты и свойства наблюдаемого отходят на второй план и стушевываются. Изучив подробно телосложение горбуна или отлично запомнив движения человека с искалеченными, скрюченными или вообще уродливыми ногами, свидетель вполне добросовестно может оказаться не в состоянии сказать что-нибудь об одежде, цвете глаз или волос тех же самых людей.

Подобная же связанность внимания является и тогда, когда чувство отвращения или ужаса заставляют, наоборот, отворачиваться от предмета, вызывающего такое чувство. Есть люди, которые не в силах заставить себя глядеть на труп вообще, а тем более на труп обезображенный, покрытый зияющими ранами, с вывалившимися внутренностями и т.п. Внимание их привлекается всем, что находится вокруг и около предмета, наводящего ужас, но с упорством обходит этот самый предмет. Конечно, это не может не отразиться на их показаниях. Бывает, наоборот, что такие именно предметы производят на некоторых то гипнотизирующее влияние, о котором упоминалось выше. Чувство ужаса и отвращения действует на них так, что они не в силах отвести взора от зрелища, от которого, по народному выражению, “тошнит на сердце”. Глаза неизменно устремляются к тягостной и отталкивающей картине, и, помимо воли, память впитывает в себя с необыкновенной пытливостью и изощренностью подробности, от которых возмущается душа и которыми вызываются чувство мурашек в спине и нервная дрожь в конечностях. Следует признать, применяя эти замечания к свидетельским показаниям, что обостренность внимания, направленного на картины, вызывающие отвращение и ужас, роковым образом ведет за собою притупленность внимания к побочным и

127

особенно к последующим впечатлениям. Это, несомненно, отражается на неодинаковой полноте и весе различных частей показания. Однако не следует усматривать в этом неправдивость свидетеля или намеренное с его стороны умолчание. Часто бывает, что о ка- ком-либо выходящем из ряда обыкновенных событии или резком столкновении, о полном трагизма положении или несчастном происшествии имеются несколько показаний разных лиц, находящихся внешним образом в одинаковых условиях относительно их; они показывают каждый неполно, но все вместе дают, в своей совокупности, весьма полную, соответствующую действительности картину. Один из свидетелей опишет все мелочи обстановки, в которой найден труп, но не сумеет сказать, в каком положении лежал убитый, что на нем было и т.д., другой же расскажет подробно про выражение лица убитого, пену на губах, были ли глаза открыты или закрыты, в каком направлении шли раны, как расположены и в каком количестве кровавые пятна на белье и одежде, в каком положении были конечности, но не сможет определить, висели ли на стене часы, на дверях портьеры, сколько окон было в комнате и т.д. Таким образом, один и тот же предмет, отталкивая от себя внимание первого свидетеля, привлекает внимание второго.

К индивидуальным особенностям отдельных свидетелей, отражающимся на содержании их показаний, нужно отнести, помимо разных физических недостатков, как-то: тугого слуха, близорукости, дальтонизма, амблиопии1 и т.п., также и пробелы памяти, наполнение которых невозможно даже при самом напряженном внимании. Прекрасная, в общем, память бывает развита односторонне и может давать на своей прочной и дельной ткани трудно объяснимые разрывы при показаниях о специального рода предметах. В эти, если можно так выразиться, дыры памяти чаще всего проваливаются числа и собственные имена, однако нередко то же самое делается с внешним обликом человека, с его физиономией. Человек с сильной, но дырявой памятью будет совершенно напрасно напрягать все свое внимание с целью удержать у себя в уме число или какую-нибудь фамилию или запечатлеть чье-либо лицо, разбирая

1 Так называется понижение остроты зрения при многих функциональных заболеваниях нервной системы, например, эпилепсии, истерии, неврастении, алкоголизме и др.

128

отдельные его черты и силясь представить себе каждую из них отдельно и все в совокупности. Будучи допрошен в качестве свидетеля, он почти несомненно забудет имена и числа, если перед глазами у него не будет бумажки, на которой они записаны; в житейском же обиходе он всегда будет бессильно недоумевать, когда явится необходимость связать то или другое лицо с определенным именем. При этом память двояким образом коварно отказывается служить: или, удержав имя теряет образ соединенной с ним личности, или, сохранив ясное представление об облике, утрачивает безнадежно присвоенное ему прозвание. Бывают другие случаи, когда из памяти людей одновременно исчезают и личность, и имя, но в то же самое время чрезвычайно отчетливо рисуются жесты, слова, тон и звук речи, связанные с этим именем и личностью. С первого взгляда показание свидетеля с такой особенностью памяти может вызвать недоумение и даже недоверие, так как, не зная подобных свойств памяти иных людей, нельзя не найти очень странным, каким образом, передавая, например, с мельчайшими подробностями чей-либо рассказ со всеми оттенками, манерой и даже интонациями речи, человек не в состоянии назвать имени и фамилии говорившего или затрудняется сказать, кто это такой, будучи поставлен с ним “с очей на очи”. И тем не менее свидетель, безусловно, правдив во всех подробностях своего показания и в ссылках на свою плохую память. Позволю себе привести личный пример. Занимая много лет должность прокурора и председателя окружного суда в Петербурге, я был способен, по отзыву всех знавших меня, к самому тщательному и проницательному вниманию и, тем не менее, всегда был “беспамятный” на имена и лица. Мне необходимо было видеть много раз подряд одно и то же лицо, чтобы при встрече узнать его; при этом самая небольшая перемена – отпущенная борода, надетая шляпа, очки, другой костюм – делали из этого встречного новое и незнакомое лицо в моих глазах. То же бывало и с именами и фамилиями. А между тем я произносил без письменных заметок большие, длившиеся несколько часов обвинительные речи и руководящие напутствия присяжным по самым сложным делам и лишь изредка, в крайних случаях, пользовался полоской бумажки с разными условными знаками. Будучи обязан в качестве председателя суда рассказывать удаленному из залы за-

129

седания по какой-либо причине подсудимому, что происходило в его отсутствие, я, желая, чтобы у подсудимого были, согласно требованию судебных уставов, все средства к оправданию, передавал ему на память все содержание прочитанных в его отсутствие протоколов и документов и излагал, повторяя почти дословно, показания свидетелей. И тем не менее, я не раз бывал в неловком положении из-за своей забывчивости на собственные имена в такие моменты процесса, когда наводить справки в списке свидетелей было не только стеснительно, но даже невозможно. Однажды, начав обвинительную речь по обширному, длившемуся несколько дней делу о подлоге нотариального завещания Седкова, я, несмотря на все старания, никак не мог вспомнить фамилию одного свидетеля, а между тем без ссылки на его показания было невозможно обойтись, так как он был очень важным из впервые вызванных в суд по просьбе защиты свидетелей. У свидетеля на шее была медаль на анненской ленте. За эту медаль я и ухватился. Неоднократно возвращаясь к разбору показания этого свидетеля, правдивости которого я доверял безусловно, я стал ссылаться, в самых осторожных и уважительных выражениях, на этот внешний признак. Во время перерыва заседания, после речей защиты этот свидетель обратился ко мне в зале для публики, выражая свою крайнюю обиду. “Я, милостивый государь, – говорил он, – имею чин, имя, отчество и фамилию; я был на государственной службе; я не “свидетель с медалью на шее”, как вам угодно меня называть, я этого так не оставлю!” Пришлось извиняться, ссылаясь на свою “дырявую” память и на невозможность справляться во время речи с деловыми отметками. Но “свидетель с медалью”, иронически смеясь, сказал: “Ну, уж этому-то я никогда не поверю: я прослушал всю вашу речь и видел, какая у вас чертовская память – вы чуть не три часа целые показания на память говорили, а перед вами ни листочка! Только мою фамилию изволили забыть! Вы меня оскорбили нарочно, и я желаю удовлетворения”. Наш разговор был прерван возгласом судебного пристава о том, что “суд идет!”. “Я к вашим услугам, если вы считаете себя оскорбленным,

– сказал я, торопясь на свое место, – и во всяком случае сейчас же, начиная возражения защите, публично извинюсь перед вами и объяснив, что вы считаете для себя обидным иметь медаль на шее, назову ваше звание, имя, отчество и фамилию”. – “То есть, как же

130