Уголовный процесс. Нравственные начала

ние несчастной жертвы случайных обстоятельств. Но это продолжалось лишь до того времени, когда в залу заседания была введена бывшая у ней мастерицей Маргарита Дозьер. Последняя пробыла у Акар три месяца и вследствие ссоры с нею была ею рас- считана, причем молодой красивой иностранке, выброшенной на улицу большого, чужого и полного соблазнов города, ее бывшая хозяйка всучила в следуемые по расчету тринадцать рублей фальшивую десятирублевку. Через два года после этого Дозьер явилась в залу суда свидетельствовать против Акар, блистая красотою, в изящном дорогом наряде и с большими бриллиантами в ушах и на пальцах. Ее вид почему-то, быть может, по каким-нибудь воспоминаниям о распрях интимного свойства до того раздражал подсудимую, что она потеряла все свое спокойствие, стала усиленно жестикулировать, постоянно перебивать Дозьер и, задыхаясь от гнева, предлагать той вопросы оскорбительного характера. Дозьер отвечала ей с благодушной улыбкой и очень мягко, очевидно, давно простив ей эти десять рублей и, быть может, даже считая их первым толчком к своему настоящему эфемерному благополучию. Но Акар просто выходила из себя и в своих длинных и ненужных объяснениях указывала на такие условия и обстановку в хозяйстве и “делопроизводстве” своей мастерской, которые составляли сами по себе улику против нее самой. Таков же был в своих показаниях Амфилогий Караганов, привлеченный к суду вместе с братьями Мясниковыми за подлог завещания от имени Беляева, в чем он и сознался. Кратко и без всяких подробностей признавал он свою вину в том, что на предъявленном ему Мясниковым белом листе подделал, после нескольких проб, подпись Беляева, и апатично относился ко всему во время длившегося много дней дела, очень волновавшего общество. Но лишь ему или кому-либо другому приходилось упомянуть о его семейной жизни с хористкою, бывшею прежде на содержании у одного из его патронов, как он приходил в крайнее волнение, начиная со слезами и бессвязно твердить, что он всегда был человеком честным, верным своим хозяевам и никогда не торговавшим женщинами, ни своими, ни чужими. Очевидно, что воспоминание о семейной жизни и предшествующем ей браке будило в нем какие-то болезненные и едкие воспоминания, овладевавшие его мыслью и словом.

111

Был, однако, и случай несколько противоположного характера. Судился в Петербурге крестьянин Федор Дмитриев по обвинению в умышленном поджоге своей мелочной лавки с целью полу- чения страховой премии. Как всегда в делах о поджогах, обвинение строилось на косвенных уликах, которые складывались против подсудимого в довольно неразрывную цепь. Человек робкий и, повидимому, большой тяжкодум, он на суде только вздыхал и крестился, а на предложения мои как председателя дать объяснения по поводу тех или других показаний говорил: “Не виноват, вот вам крест святой! Объяснить ничего не могу, просто словно наваждение какое”. Совершенно неожиданно один из свидетелей упомянул о большом еже, который жил у подсудимого в лавке, и дальнейшими расспросами выяснилось, что еж был довольно ручной, расхаживал ночью по лавке и забирался в разные пустые хранилища. Оказалось также, что пожар начался на рассвете в запертой на ночь лавке, с того ее угла, где хранился большой запас пачек с серными спичками, и что никаких следов материала для поджога найдено не было. Затем, чтением акта осмотра пожарища и допросом страхового агента было установлено, что в том месте, где хранились сгоревшие и обуглившиеся спички, найден был труп обгорелого ежа. Страховой агент на вопросы защитника признал возможным, что пожар мог произойти от воспламенения спичек, между которыми пролезал куда-либо еж, задевая их своими иглами. С этого момента подсудимый совершенно преобразился. Перед ним мелькнула надежда на спасение, и он стал давать оживленные объяснения о привычках рокового для него, злополучного ежа. Объяснения эти создали у присяжных мнение о том, что еж мог, действительно, быть виновником пожара, и это послужило основанием к сомнению в виновности подсудимого, а последнее привело к оправдательному приговору.

Существует мнение, что поведение обвиняемого на суде может быть тоже относимо к числу доказательств за или против него. С этим никак нельзя согласиться. Никогда не должно забывать, что во время первого допроса при следствии обвиняемый, а в особенности человек, сидящий на скамье подсудимых в зале судебных заседаний, с каким бы видимым спокойствием он себя ни держал, не находится во вполне нормальном состоянии. Естественное

112

волнение после долгих месяцев ожидания, иногда в полном одино- честве тюремного заключения, страх перед приговором, стыд за себя или близких и раздражающее чувство выставленности “напоказ” перед холодно-любопытными взорами публики на огромное число подсудимых, независимо от содержания их объяснений, действует подавляющим или возбуждающим образом. Начальственный, отрывистый тон председателя может еще больше запугать или взволновать обвиняемого. Спокойное к нему отношение, внимание к его объяснениям, полное отсутствие иронии или насмешки, которыми так грешат французские президенты суда, а иногда и слово ободрения входят в нравственную обязанность судьи, который должен уметь без фарисейской гордыни представить себя в положении подсудимого человека. Говорить о поведении на суде как об одном из доказательств невозможно. Иное дело, житейское поведение обвиняемого, строго проверенное по не возбуждающим сомнения показаниям. Изучение его на суде может быть только полезно для правосудия, если им разъясняются такие свойства обвиняемого, которыми вызваны движущие побуждения его преступного деяния или, наоборот, с которыми это деяние находится в прямом противоречии. Поэтому, например, вспыльчивость человека, не раз проявленная им в жизни, конечно, должна иметь значение при обвинении его в убийстве в запальчивости и раздражении, или его чувственное, наглое и грубое отношение к женщинам не может быть упускаемо из виду при оценке обвинения его в насильственном поругании целомудрия девушки. Но, с другой стороны, расто- чительность обвиняемого лишена всякого значения при обвинении его в богохулении, и говорить о его вспыльчивости при обвинении в государственной измене было бы по меньшей мере излишне.

Переходя преимущественно к свидетелям и потерпевшим от преступления, я затрудняюсь часто приводить отдельные их показания, несмотря на всю их нередкую характерность. Это заняло бы слишком много места и утомило бы внимание читателя. Поэтому приходится, на основании многолетних наблюдений и судейского опыта, ограничиться лишь повторением указаний общих, особенных и исключительных свойств свидетелей, намеченных мною в неоднократных публичных моих лекциях о так называемой

экспериментальной психологии, которой придается преувеличен-

113

ное и не осуществимое на практике значение. Оставляя в стороне подробный разбор приемов и методов этой новой науки в применении ее к свидетельским показаниям, я нахожу, что среди общих свойств свидетелей, которые отражаются не только на восприятии ими впечатлений, но и на способе передачи последних, видное место занимает, во-первых, темперамент свидетеля, различаемый как темперамент чувства (сангвинический и меланхолический) и как темперамент деятельности (холерический и флегматический). Для опытного глаза, для житейской наблюдательности эти различные темпераменты и вызываемые ими настроения обнаруживаются очень скоро во всем: в жесте, тоне голоса, манере говорить, способе держать себя на суде. Типическое настроение, свойственное тому и другому темпераменту, дает возможность представить себе и отношение свидетеля к обстоятельствам, им описываемым, и понять, почему и какие именно стороны в этих обстоятельствах должны были привлечь его внимание и остаться в его памяти, когда многое другое из нее улетучилось.

Во-вторых, в оценке показания играет большую роль пол свидетеля. Опыт показывает, что чувствительность к боли, обоняние, слух и в значительной степени зрение у мужчин выше, чем у женщин, и что, наоборот, любовь к жизни, выносливость, вкус и вазомоторная возбудимость у женщин выше. Вместе с тем, у женщин гораздо сильнее, чем у мужчин, развита потребность видеть конечные результаты своих деяний и гораздо менее развита способность к сомнению, причем доказательства их уверенности в том или другом более оцениваются чувством, чем анализом. Отсюда преобладание впечатлительности перед сознательною работою внимания, соответственно ускоренному ритму душевной жизни женщины. Наконец, опытом установлено, что мужчинам время кажется длиннее действительного на 35 процентов, женщинам же – на 111 процентов, а время ведь играет такую важную роль в показаниях. В каждом из этих свойств содержатся и основания к оценке достоверности показания свидетелей, а также и потерпевших от преступления, которые часто подлежат допросу в качестве свидетелей.

В-третьих, возраст свидетеля влияет на его показание, особенно если оно не касается чего-либо выдающегося. Внимание детей распространяется на ограниченный круг предметов, но детс-

114

кая память удерживает иногда некоторые подробности с большим упорством. Детские воспоминания, обыкновенно, обратно пропорциональны – как и следует – протекшему времени, то есть ближайшие факты помнятся детьми сильнее отдаленных. Наоборот, память стариков слабеет относительно ближайших обстоятельств и отчетливо сохраняет воспоминания отдаленных лет юности и даже детства. Многие старики с большим трудом могут припомнить, где они были, кого и где видели накануне или несколько дней назад, и отчетливо, в подробности, способны рассказать о том, что им пришлось видеть или пережить десятки лет назад.

В-четвертых, большой осторожности при оценке показания требует поведение свидетеля на суде, отражающееся на способе передачи им своих воспоминаний. Замешательство его еще не доказывает желания скрыть истину или боязни быть изобличенным во лжи, улыбка и даже смех при даче показания о вовсе не вызывающих веселости обстоятельствах еще не служат признаком легкомысленного отношения его к своей обязанности свидетельствовать правду; наконец, нелепые заключения, выводимые свидетелем из рассказанных им фактов, еще не указывают на недостоверность этих фактов. Свидетель может страдать навязчи- выми состояниями без навязчивых идей. Он может быть не в состоянии удержаться от непроизвольной и неуместной улыбки, от судорожного смеха (risus sardonicus), от боязни покраснеть, именно под влиянием которой кровь бросается ему в лицо и уши. Надо в этих случаях слушать, что говорит свидетель, совершенно исклю- чая из оценки оказанного то, чем оно сопровождалось. Свидетель может быть глуп от природы, а глупость отличается от ума лишь количественно, а не качественно, и глупец, прежде всего, является свободным от сомнений. Но глупость надо отличить от своеобразности, которая тоже может отразиться на показании.

Обстановка судебного заседания, ее торжественность, присутствие публики, сознание своей ответственности и перед законом, и перед собственной совестью – все это может иногда очень сильно отражаться на смущении свидетеля и на некоторой его растерянности или взволнованности. Но по этим его состояниям отнюдь не следует судить о недостоверности его показания. Мне пришлось самому три раза быть свидетелем – два у мирового судьи и

115

один в окружном суде – и, несмотря на то, что я сам был много лет почетным мировым судьей и один из допрашивавших меня судей был моим товарищем по мировому съезду, и на то, что мне пришлось давать показания в той самой зале окружного суда, в которой я сам в течение 10 лет допрашивал в качестве прокурора и председателя суда огромное число свидетелей, я был смущен и взволнован. В одном случае дело шло о нарушении порядка в суде несколькими лицами, желавшими во что бы то ни стало проникнуть в залу судебного заседания по делу офицера Ландсберга, обвиняемого в убийстве; в другом – я был свидетелем нарушения общественной тишины и благопристойности; в третьем – мне пришлось, среди жадного любопытства публики отвечать по делу о плагиате в драматическом произведении на сыпавшиеся, как из рога изобилия, вопросы поверенного одной из сторон, за которыми чувствовалось желание получить от меня сведения о происхождении одного из романов великого русского писателя. С грустным чувством вспоминаю я характер допроса по второму из этих дел, когда мое смущение было вызвано обращением мирового судьи, далеким от того, что мы, старые судебные деятели, привыкли видеть в лучшие годы нового суда.

Затем свидетель, смущенный непривычною обстановкой судебного заседания или вопросами сторон, может в течение одного и того же допроса проявить различные настроения. Мне пришлось обвинять в Харькове крестьян Лобойко и Китаева, обвиняемых в покушении на убийство содержательницы постоялого двора Рулевой, которая заподозрила их в краже спрятанных у нее во дворе двух волов, в чем она была совершенно права. Один из подсудимых стал на страже у дверей, а другой набросился на нее сзади и нанес ей около двадцати ран, после которых она каким-то чудом осталась жива. На суде она сначала испугалась, увидя подсудимых, но, выпив воды, ободрилась и дала толковое и точное показание. Защитник – частный ходатай с профилем Шиллера, с развязными ухватками провинциального “сердцееда” и большим нахальством в исполнении своих обязанностей – спросил ее, почему она полагает, что обвиняемые хотели ее убить. “Да как же, батюшка, – отвечала она добродушно, – не без причины они меня резали...” – “Но почему вы думаете, что они хотели именно

116

убить?” – Рулева развела руками и молчала. “Я вас снова спрашиваю, на чем вы основываете ваше умозаключение, что они имели намерение вас убить?” Рулева смущенно оглянулась вокруг и мол- ча поникла головой. “Вы не отвечаете? Господа присяжные, обратите внимание на то, что свидетельница на мои категорические вопросы не отвечает. Вы молчите, свидетельница, вы упорно мол- чите. Господа присяжные, оцените это молчание!” – “Ах, отцы мои, – внезапно оживившись и всплеснув руками, воскликнула Рулева, обращаясь к суду, – я у этих под ножом была, а этот, – она ткнула пальцем в сторону шиллеровского профиля, – спрашивает, хотели ли они меня убить!..” Наконец, смущение свидетеля может вызваться и его личною деликатностью, благовоспитанностью, не позволяющими ему, несмотря на настояние допрашивающих, выразиться резко или в оскорбительном смысле о ком-либо. Я помню дело об одном ходатае по делам, обвиняемом в разных корыстных преступлениях, который защищался сам и вызывал в качестве свидетеля в свою пользу предводителя дворянства графа Ш., человека высокой порядочности. На вопрос подсудимого, говорил ли свидетелю о нем один его знатный доверитель и что именно он сказал, граф Ш. смутился и после некоторого колебания попросил избавить его от ответа на этот вопрос. Но подсудимый настаивал и просил председателя указать свидетелю на его обязанность давать показания. “Я очень просил бы вас избавить меня от ответа”, – отвечал, все более и более смущаясь, граф Ш. “Нет! – воскликнул подсудимый, – мне очень важно, чтобы присяжные знали мнение обо мне моего многолетнего доверителя, князя NN. Я настаиваю, чтобы вы показали, что именно сказал он вам...” – “Он сказал, – и граф Ш. запнулся, взглянув умоляюще на подсудимого, – он сказал... но я очень прошу вас избавить меня от ответа...” – “Нет-с! Я требую, чтобы вы сказали”, – повторил свое настояние в непостижимом ослеплении подсудимый. “Он сказал, – и лицо графа Ш. залила краска, – он сказал, ...что вы мошенник...”

В-пятых, наконец, некоторые физические недостатки, делая показания свидетеля односторонними, в то же время, так сказать, обостряют его достоверность в известном отношении. Так, например, известно, что у слепых чрезвычайно тонко развиваются слух и осязание. Поэтому все, что воспринято ими этим путем,

117

приобретает характер особой достоверности. Известный окулист Люфур даже настаивает на необходимости иметь в числе служащих на быстроходных океанских пароходах одного или двух слепорожденных, которые ввиду крайнего развития своего слуха могут среди тумана или ночью слышать приближение другого судна на громадном расстоянии. То же можно сказать и о более редких показаниях слепых, основанных на чувстве осязания, если только оно не обращается в болезненное преувеличение числа ощущаемых предметов или преувеличение их объема. Кроме того, опытные исследования указывают на существование у слепых особого чувства, своеобразного и очень тонко развитого, – чувства препятствий, развивающегося независимо от осязания и помимо его вследствие повышенной чувствительности головной кожи. Когда это чувство бывает в каждом отдельном случае вполне установлено, ему приходится отводить видное место по отношению к топографической части показания слепых.

Обращаясь от этих общих положений к тем особенностям внимания, в которых выражается разность личных свойств и духовного склада людей, можно отметить в общих чертах несколько характерных видов внимания, знакомых, конечно, всякому наблюдательному судье. Отражаясь в рассказе о виденном и слышанном, внимание, прежде всего, может быть разделено на сосредоточенное и рассеянное. Внимание первого рода, в свою оче- редь, представляется ими сведенным почти исключительно к собственной личности созерцателя или рассказчика или же, наоборот, отрешенным от этой личности, которая в их передаче отходит на задний план. Есть люди, которые, о чем бы они ни думали, ни говорили, делают центром своих мыслей и представлений самих себя и проявляют это в своем изложении. Для них – сознательно или невольно – все имеет значение лишь постольку, поскольку и в чем оно их касается. Ничто из окружающего мира явлений не рассматривается ими иначе, как сквозь призму собственного “Я”. От этого маловажные сами по себе факты приобретают в глазах таких людей иногда чрезвычайное значение, а события первостепенной важности представляются им лишь отрывочными строками “из хроники происшествий”. При этом житейский размер обстоятельств, на которые устремлено такое внимание, играет совершенно второсте-

118

пенную роль. Важно лишь то, какое отношение имело оно к личности повествователя. Поэтому обладатель такого внимания нередко с большею подробностью и вкусом будет говорить о вздоре, действительно только его касающемся и лишь для него интересном, будь то вопросы сна, удобства костюма, домашних привычек, тесноты обуви, сварения желудка и т.п., чем о событиях общественной важности или исторического значения, свидетелем которых ему пришлось быть. Из рассказа его всегда ускользает все общее, родовое и широкое в том, о чем он может свидетельствовать, и остается, твердо запечатленное в памяти, лишь то, что задело его непосредственно. В памяти свидетеля, питаемой подобным вниманием, напрасно искать более или менее подробной или хотя бы только ясной картины происшедшего или синтеза слышанного и виденного. Но зато она может сохранить иногда ценные характеристи- ческие для личности самого свидетеля мелочи. Когда таких свидетелей несколько, судье приходится складывать свое представление о том или другом обстоятельстве из их показаний, постепенно приходя к уяснению себе всего случившегося. При этом необходимо бывает мысленно отделить картину того, что в действительности произошло на житейской сцене, от подобной словоохотливости свидетелей. Надо заметить, что рассказчики с такой памятью не любят выводов и обобщений и в крайнем случае, наметив их слегка, спешат перейти к себе, к тому, что они сами пережили или ощутили. “Да! Ужасное несчастье, – говорит, например, такой повествователь, – представьте себе, только что хотел я войти, как вижу... ну, натурально, я испугался, думаю, как бы со мною... да вспомнил, что ведь я... тогда я стал в сторонке, полагая, что, быть может, здесь мне безопаснее, – и все меня так поразило, что, при моей впечатлительности, мне стало...”, и т.д., и т.д. Несчастие, поразившее сразу ряд людей, обыкновенно дает много таких свидетелей. Все сводится у них к описанию борьбы личного чувства самосохранения с внезапно надвинувшеюся опасностью, и этому описанию посвящается все показание, с забвением о многом, чего несомненно, нельзя было не видеть или не слышать. Таковы были почти все показания, данные на произведенных под моим наблюдением следствиях о крушении императорского поезда в Борках 17 октября 1888 года и о крушении парохода “Владимир” в августе

119

1894 года на пути из Севастополя в Одессу. У нас, на Руси, под влиянием печальных воспоминаний о старых судах, когда можно было “затаскать человека”, показание очень часто носит слишком личный характер вследствие пугливого отношения свидетеля к происходившему перед ним и желания избежать возможности видеть и слышать то, о чем, может быть, придется показывать потом на суде. Изложение обстоятельств, по отношению к которым рассказ- чик старался избежать положения свидетеля, обращается незаметно для него самого в изложение того, что он делал и думал, а не того, что случилось перед ним.

В полной противоположности с таким показанием находится то, в котором свидетель старается понять значение явления и, не останавливаясь долго на его подробностях и мелочах, стремится уяснить себе смысл и важность того или другого события. Человек, дающий такого рода показание, зачастую совершенно не задумывается над тем, в каком отношении к нему самому находится то или иное обстоятельство, и с большой легкостью из наблюдателя становится мыслителем по поводу созерцаемого или услышанного. Такой свидетель, определив точно, верно и иногда вполне объективно главные черты события, сами собой слагающиеся в известный вывод, не может, однако, указать времени происшествия, места, где он сам находился, своих движений и даже слов. Но этого нельзя объяснить простой рассеянностью или невнимательностью свидетеля в его обычной, повседневной жизни и считать его человеком “не от мира сего”. На простую и привычную обстановку внимание его распределяется равномерно, но если событие выходит из ряда обыкновенных явлений жизни и поражает своею неожиданностью и богатством возможных последствий, живая работа мысли и чувства свидетеля выступают на первый план. Способность сосредоточиваться на мелочах на время подавляется, и в памяти свидетеля частное затемняется общим, характер события стирает его подробности. Опытный судья никогда не станет сомневаться в правдивости такого показания из-за того только, что свидетель, изложив в подробностях бедный впечатлениями день, не в состоянии припомнить многое лично о себе по отношению ко дню, полному сильных впечатлений. “Этот человек лжет, – скажет поверхностный и поспешный наблюдатель, – он с точностью опре-

120