Трое

—Не только грабь, — убивай! — ничего не будет! Некому наказывать... Наказывают неумеющих, а кто умеет — тот всё может делать, всё!

Вдруг за дверью что-то грохнуло, покатилось, затрещало и остановилось где-то близко, у самой двери. Они оба, вздрогнув, замолчали.

—Что это? — тихо и пугливо сказал горбун.

Илья подошёл к двери, отворил её и выглянул на двор. В комнату влетел тихий свист, хрип, шёпот, вихрь звуков.

—Ящики развалились, — сказал Лунёв, затворяя дверь и снова проходя к окну.

Терентий присел на пол разбирать свои мешки, говоря:

—Нет, ты подумай! Ты такие слова кричишь, ой-ой, брат! Безбожием бога не прогневаешь, но себя погубишь... Слова — мудрые, — я дорогой слыхал их от одного человека... Сколько мудрости слышал я!

Он снова начал рассказывать о своём путешествии, искоса поглядывая на Илью. А Илья слушал его речь, как шум дождя, и думал о том, как он будет жить с дядей...

Зажили недурно. Терентий сделал себе из ящиков кровать между печью и дверью, в углу, где по ночам тьма сгущалась плотнее, чем в других местах комнаты. Присмотревшись к жизни Лунёва, он взял на себя обязанности Гаврика — ставил самовары, убирал магазин

икомнату, ходил в трактир за обедом и всегда мурлыкал себе под нос акафисты. Вечерами он рассказывал пле-

381

мяннику о том, как Аллилуиева жена спасла Христа от врагов, бросив в горящую печь своего ребёнка, а Христа взяв на руки вместо него. Рассказывал о том, как монах триста лет слушал пение птички; о Кирике и Улите и о многом другом. Лунёв, слушая его, думал свои думы...

По вечерам он уходил гулять, и всегда его манило за город. Там, в поле, ночью было тихо, темно и пустынно, как в его душе.

Чрез неделю после его возвращения Терентий сходил к Петрухе Филимонову и вернулся от него обескураженный, обиженный. Но когда Илья спросил — что

сним? — он ответил торопливо:

—Ничего, ничего! Был, значит, видел всё, стало быть... поговорили...

—Что Яков? — спросил Илья.

—Он, Яков-то, того... помирать хочет... Жёлтый...

кашляет...

Терентий замолчал, глядя в угол, грустный и жалкий. Жизнь шла ровно, однообразно: дни походили один на другой, как медные пятаки чеканки одного года. Угрюмая злоба хоронилась в глубине души Лунёва, как большая змея, и пожирала все впечатления этих дней. Никто из старых знакомых не приходил к нему: Павел и Маша, видимо, нашли себе другую дорогу в жизни; Матицу сшибла лошадь, и баба умерла в больнице; Перфишка исчез, точно провалился сквозь землю. Лунёв всё собирался пойти к Якову и не мог собраться, чувствуя, что ему не о чем говорить с умирающим товарищем. Утром

382

он читал газету, а днём сидел в магазине, глядя, как осенний ветер гоняет по улице жёлтые листья, сорванные с деревьев. Иногда и в магазин залетал такой лист...

— Преподобие отче Тихоне, моли бога о на-ас... — хрустевшим, как сухие листья, голосом напевал Терентий, возясь в комнате.

Однажды в воскресенье, развернув газету, Илья увидал на первой её странице стихотворение: «Прежде и теперь. Посвящается С.П.М-ой», подписанное «П.Грачёв».

В недуге тяжком и в бреду Я годы молодости прожил. Вопрос — куда, слепой, иду? Ума и сердца не тревожил.

Мрак мою душу оковал И ослепил мне ум и очи...

Но я всегда — и дни и ночи О чём-то светлом тосковал!..

Вдруг — светом внутренним полна, Ты предо мною гордо встала

И, дрогнув, мрака пелена С души и глаз моих упала!

Да будет проклят этот мрак! Свободный от его недуга,

Ячувствую — нашёл я друга!

Иясно вижу — кто мой враг!..

383

Лунёв прочитал и с сердцем отодвинул газету от себя. «Сочиняй! Выдумывай! Друг... враг!.. Кто — дурак, тому всякий враг... да!» — он криво усмехнулся. И как-

то вдруг, точно другим сердцем, подумал:

«А что, ежели я туда махну? Приду и скажу... вот пришёл! Извините...»

«За что?» — тотчас же спросил он себя. И закончил всё это решительным и угрюмым словом:

«Прогонит...» Потом он, с обидой и завистью в сердце, снова про-

читал стихи и снова задумался о девушке...

«Гордая... Посмотрит эдак... ну и — уйдёшь с чем пришёл...»

В этой же газете, в справочном отделе, он прочитал, что на двадцать третье сентября в окружном суде назначено к слушанию дело по обвинению Веры Капитановой в краже. Злорадное чувство вспыхнуло в нём, и, мысленно обращаясь к Павлу, он сказал:

«Стихи сочиняешь? А она — в тюрьме всё сидит?..»

—Боже! Милостив буди ми грешному, — вздохнув, прошептал Терентий, грустно качая головой. Потом он взглянул на племянника, шуршавшего газетой, и окрикнул его: — Илья...

—Ну?

—Петруха-то...

Горбун жалобно улыбнулся и замолчал.

— Что? — спросил Лунёв.

384

—О-ограбил он меня, — тихо, виноватым голосом сообщил Терентий и уныло хихикнул.

Илья равнодушно поглядел на лицо дяди и спросил:

—Сколько украли вы?

Дядя отодвинулся от стола вместе со стулом, наклонил голову и, держа руки на коленях, стал шевелить пальцами, то сгибая, то разгибая их.

—Тысяч десять, что ли? — вновь спросил Лунёв. Горбун вскинул голову и с удивлением протянул:

—Деся-ать? Что ты, господь с тобой! Всего-навсего три тыщи шестьсот с мелочью, а ты — десять! Хватил!..

—У дедушки больше десяти было, — сказал Илья, усмехаясь.

—Врё-ё?

—Ну, вот ещё... он сам говорил...

—Да он считать-то умел ли?

—Не хуже вас с Петром...

Терентий задумался, и вновь голова его низко опустилась.

—Сколько Петруха недодал? — спросил Илья.

—Около семисот... — со вздохом сказал Терентий. — Так — больше десяти? Где же такая уйма деньжищ спрятана была? Мы, кажись бы, всё забрали...

Аможет, Петруха-то ещё и тогда надул меня... а?

—Молчал бы ты! — сурово сказал Лунёв.

—Да, уж теперь не стоит говорить! — согласился Терентий и тяжело вздохнул.

385

А Лунёв подумал о жадности человека, о том, как много пакостей делают люди ради денег. Но тотчас же представил, что у него — десятки, сотни тысяч, о, как бы он показал себя людям! Он заставил бы их на четвереньках ходить пред собой, он бы... Увлечённый мстительным чувством, Лунёв ударил кулаком по столу, — вздрогнул от удара, взглянул на дядю и увидал, что горбун смотрит на него, полуоткрыв рот, со страхом

вглазах.

—Задумался я, — хмуро сказал он, вставая из-за

стола.

—Бывает, — недоверчиво согласился тот.

Когда Илья пошёл в магазин, он пытливо смотрел вслед ему, и губы его беззвучно шевелились... Илья не видел, но чувствовал этот подозрительный взгляд за своей спиной: он уже давно заметил, что дядя следит за ним, хочет что-то понять, о чём-то спросить. Это заставляло Лунёва избегать разговоров с дядей. С каждым днём он всё более ясно чувствовал, что горбатый мешает ему жить, и всё чаще ставил пред собою вопрос:

«Долго это будет тянуться?» В душе Лунёва словно назревал нарыв; жить стано-

вилось всё тошнее. Всего хуже было то, что ему ничего не хотелось делать: никуда его не тянуло, но казалось порою, что он медленно и всё глубже опускается в тёмную яму.

Вскоре после того, как приехал Терентий, явилась Татьяна Власьевна, уезжавшая куда-то из города. При

386

виде горбатого мужичка, в коричневой рубахе из бумазеи, она брезгливо поджала губы и спросила Илью:

—Это ваш дядя?

—Да, — коротко ответил Лунёв.

—С вами будет жить?

—Обязательно...

Татьяна Власьевна, почувствовав что-то вызывающее в ответах компаньона, перестала обращать внимание на горбуна; а Терентий, стоя у двери, на месте Гаврика, покручивал бородку и любопытными глазами следил за тоненькой, одетой в серое фигуркой женщины. Лунёв тоже смотрел, как она воробушком прыгает по магазину, и молча ждал, что она ещё спросит, готовый закидать её тяжёлыми, обидными словами. Но она, искоса поглядывая на его злое лицо, не спрашивала ни о чём. Стоя за конторкой, она перелистывала книгу дневной выручки и говорила о том, как приятно жить в деревне, как это дёшево стоит и хорошо действует на здоровье.

—Там была маленькая речушка, — тихая такая!

Ивесёлая компания... один телеграфист превосходно играл на скрипке... Я выучилась грести... Но мужицкие дети! Это наказание! Вроде комаров — ноют, клянчат...

Дай, дай! Это их отцы учат и матери...

—Никто не учит, — сухо заговорил Илья. — Отцы и матери работают. А дети — без призора живут... Неправду вы говорите...

387

Татьяна Власьевна удивлённо взглянула на него, открыла рот, желая что-то сказать, но в это время Терентий почтительно улыбнулся и заявил:

—Господа в деревне теперь — диковина... Допрежде

вкаждой деревне барин весь век свой был, а теперь наездом бывают...

Автономова перевела глаза на него, потом снова на Илью и, не сказав ни слова, уставилась в книгу. Терентий сконфузился и стал одёргивать рубашку. С минуту

вмагазине все молчали, — был слышен только шелест листов книги да шорох — это Терентий тёрся горбом о косяк двери...

—А ты, — вдруг раздался сухой и спокойный голос Ильи, — прежде чем с господами в разговор вступать, спроси: «Позвольте, мол, поговорить, сделайте милость...» На колени встань...

Книга вырвалась из-под руки Татьяны Власьевны и поехала по конторке, но женщина поймала её, громко хлопнула по ней рукой и засмеялась. Терентий, наклонив голову, вышел на улицу... Тогда Татьяна Власьевна исподлобья с улыбкой взглянула на угрюмое лицо Лунёва и вполголоса спросила:

—Сердишься? За что?

Лицо у неё было плутоватое, ласковое, глаза блестели задорно... Лунёв, протянув руку, взял её за плечо...

В нём вспыхнула ненависть к ней, зверское желание обнять её, давить на своей груди и слушать треск её тонких костей.

388

Оскалив зубы, он притягивал её к себе, а она, схватив его руку, старалась оторвать её от своего плеча

ишептала:

—Ой... пусти! Больно!.. Ты с ума сошёл? Здесь нельзя обниматься... И... послушай! Дядю неудобно иметь: он горбатый... его будут бояться... пусти же! Его надо куданибудь пристроить, — слышишь?

Но он уже обнял её и медленно наклонял голову над её лицом с расширенными глазами.

—Что ты? Здесь нельзя... оставь!

Она вдруг опустилась и выскользнула из его рук, гибкая, как рыба. Лунёв сквозь горячий туман в глазах видел её у двери на улицу. Оправляя кофточку дрожащими руками, она говорила:

— Ах, какой ты грубый! Разве не можешь подождать? У него в голове шумело, точно там ручьи текли. Неподвижно, сцепивши крепко пальцы рук, он стоял за прилавком и смотрел на неё так, точно в ней одной видел

всё зло, всю тяжесть своей жизни.

—Это хорошо, что ты страстный, но, голубчик, надо же быть сдержанным...

—Уйди! — сказал Илья.

—Ухожу... Сегодня я не могу принять тебя... но послезавтра — двадцать третьего — день моего рожденья... придёшь?

Говоря, она ощупывала пальцами брошь и не смотрела на Илью.

389

—Уйди! — повторил он, вздрагивая от желания поймать её и мучить.

Она ушла. Тотчас же явился Терентий и почтительно спросил:

—Это вот и есть — компаньонка?

Лунёв кивнул головой, облегчённо вздыхая.

—Какая... ишь ты! Маленькая, а...

—Поганая! — сказал Илья густым голосом.

—Мм... — недоверчиво промычал Терентий.

Илья почувствовал на своём лице пытливый, догадывающийся взгляд дяди и с сердцем спросил:

—Ну, что смотришь?

—Я? Господи, помилуй! Ничего...

—Я знаю, что говорю... Сказал — поганая, и — кончено! Хуже скажу — и то правда будет...

—Вон оно что-о... — протянул горбун соболезнующим голосом.

—Что? — сурово крикнул Илья.

—Стало быть...

—Что — стало быть?

Терентий стоял пред ним, переступая с ноги на ногу, испуганный и оскорблённый криками: лицо у него было жалкое, глаза часто мигали.

— Стало быть — ты лучше знаешь... — сказал он, помолчав.

На улице было невесело. Несколько дней кряду шёл дождь. Серые чистенькие камни мостовой скучно смотрели в серое небо, они были похожи на лица людей. Во

390