Трое

ну улицу, механически свернул за угол, прошёл ещё немного, понял, что находится неподалёку от трактира Петрухи Филимонова, и вспомнил о Якове. А когда поравнялся с воротами дома Петрухи, то ему показалось, что зайти сюда нужно, хотя и нет желания заходить. Поднимаясь по лестнице чёрного крыльца, он услыхал голос Перфишки:

—Эхма, люди добры, пожалейте ваши ручки, не ломайте мои рёбры...

Лунёв встал в открытой двери; сквозь тучу пыли и табачного дыма он видел Якова за буфетом. Гладко причёсанный, в куцем сюртуке с короткими рукавами, Яков суетился, насыпая в чайники чай, отсчитывал куски сахару, наливал водку, шумно двигал ящиком конторки. Половые подбегали к нему и кричали, бросая на буфет марки:

—Полбутылки! Пару пива! Поджарку за гривенник! «Наловчился!» — с каким-то злорадством подумал

Лунёв, видя, как быстро мелькают в воздухе красные руки товарища.

—Эх! — с удовольствием воскликнул Яков, когда Лунёв подошёл к буфету, и тотчас беспокойно оглянулся на дверь сзади себя. Лоб у него был мокр от пота, щёки жёлтые, с красными пятнами на них. Он схватил руку Ильи и тряс её, кашляя сухим кашлем.

—Как живёшь? — спросил Лунёв, заставив себя улыбнуться. — Впрягли?

—Что поделаешь?

351

Плечи у Якова опустились, он как будто стал ниже ростом.

—Да-авно мы не видались! — говорил он, глядя

влицо Ильи добрыми и грустными глазами. — Поговорить бы... отца, кстати, нет... Вот что: ты проходи-ка сюда... а я мачеху попрошу поторговать...

Он приотворил дверь в комнату отца и почтительно крикнул:

—Мамаша!.. Пожалуйте на минутку...

Илья прошёл в ту комнату, где когда-то жил с дядей,

ипристально осмотрел её: в ней только обои почернели да вместо двух кроватей стояла одна и над ней висела полка с книгами. На том месте, где спал Илья, помещался какой-то высокий неуклюжий ящик.

—Ну, вот я освободился на часок! — радостно объявил Яков, входя и запирая дверь на крючок. — Чаю хочешь? Хорошо... Ива-ан, чаю! — Он крикнул, закашлялся и кашлял долго, упираясь рукой в стену, наклонив голову и так выгибая спину, точно хотел извергнуть из груди своей что-то.

—Здорово ты бухаешь! — сказал Лунёв.

—Чахну... Рад же я, что опять вижу тебя... Вон ты стал какой... важный... Ну, каково живёшь?

—Я — что? — не сразу ответил Лунёв. — Живу...

ты, вот, интересно знать...

Лунёв не чувствовал желания рассказывать о себе, да

ивообще ему не хотелось говорить. Он разглядывал Якова и, видя его таким испитым, жалел товарища. Но

352

это была холодная жалость — какое-то бессодержательное чувство.

—Я, брат... терплю мою жизнь кое-как... — вполголоса сказал Яков.

—Высосал из тебя отец кровь-то...

Н-на что тебе рупь?

Аты даром приголубь!

—отчеканивал за стеной Перфишка, подыгрывая на гармонии.

—Что это за ящик? — спросил Илья.

—Это? Это — фисгармония. Отец купил за четвертную, для меня... «Вот, говорит, учись. А потом, хорошую куплю, говорит, поставим в трактире, и будешь ты для гостей играть... А то-де никакой от тебя пользы нет...» Это он ловко рассчитал — теперь в каждом трактире орган есть, а у нас нет. И мне приятно играть-то...

—Экий он подлец! — сказал Лунёв, усмехаясь.

—Нет, что же? Пускай его... Ведь я и в самом деле бесполезный для него человек...

Илья сурово взглянул на товарища и сказал со злобой:

—Посоветуй-ка ты ему: когда, мол, я, дорогой папаша, помирать буду, так ты меня в трактир вытащи и за посмотрение на смерть мою хоть по пятаку с рыла возьми, с желающих... Вот и принесёшь ты ему пользу...

353

Яков сконфуженно засмеялся и снова стал кашлять, хватая руками то грудь, то горло.

А Перфишка рассказывал про кого-то бойким говорком:

Посты строго соблюдал, Каждый день недоедал.

Впустом брюхе кишки ныли, Зато чистенькие были...

—И-эх-ты... Святость! — И его звучная гармония осыпала весёлые слова песенки отчаянно задорными трелями.

—Как ты с названным братом живёшь? — спросил Илья, когда Яков прокашлялся. Тот, задыхаясь, поднял своё синее с натуги лицо и ответил:

—Он с нами не живёт: начальство не велит ему...

Дескать — трактир... Он... барином держится...

Яков понизил голос и с грустью продолжал:

—Книгу-то помнишь? Ту?.. Отнял он её у меня... Говорит — редкая, больших, дескать, денег стоит. Унёс...

Просил я его: оставь! Не согласился...

Илья захохотал. Потом товарищи начали пить чай. Обои в комнате потрескались, и сквозь щели переборки из трактира в комнату свободно текли и звуки и запахи. Всё заглушая, в трактире раздавался чей-то звонкий, возбуждённый голос:

354

—Митрь Николаич! Не перетолковывай ты мои честные слова на жульнический манер!

—Читаю я теперь, брат, одну историю, — говорил Яков, — называется «Юлия, или подземелье замка Мадзини»... Очень интересно!.. А ты как по этой части?

—Наплевать мне в это подземелье! Сам невысоко живу над землёй-то... угрюмо ответил Лунёв.

Яков участливо взглянул на него и спросил:

—Али тоже что-нибудь неладно?

Лунёв думал — рассказать Якову про Машу или не надо? Но Яков сам заговорил кротким голосом:

—Ты вот всё того, Илья... ершишься, злобишься...

Ну, напрасно это, по-моему. Видишь ли, никто ни в чём не виноват!

Лунёв пил чай и молчал.

—И ведь «коемуждо воздастся по делом его» — это верно! Примерно, отец мой... Надо прямо говорить — мучитель человеческий! Но явилась Фёкла Тимофеевна

и— хоп его под свою пяту! Теперь ему так живётся — ой-ой-ой! Даже выпивать с горя начал... А давно ли обвенчались? И каждого человека за его... нехорошие поступки какая-нибудь Фёкла Тимофеевна впереди ждёт...

Илье стало скучно слушать, — он нетерпеливо двинул свою чашку по подносу и вдруг неожиданно для самого себя спросил товарища:

—Ты теперь чего ждёшь?

—Откуда? — широко раскрыв глаза, тихим голосом молвил Яков.

355

—Ну из... от... впереди — чего ждёшь? — резко повторил Илья свой вопрос.

Яков молча опустил голову и задумался.

—Ну? — вполголоса сказал Илья, ощущая в сердце жгучее беспокойство и желание уйти скорее из трактира.

—Что мне ждать? — тихонько и не глядя на него, заговорил Яков. Ждать... нечего! Помру... вот и всё.

Он вскинул голову и с тихой, довольной улыбкой на измученном лице продолжал:

—Голубые сны вижу я... Понимаешь — всё будто голубое... Не только небо, а и земля, и деревья, и цветы,

итравы — всё! Тишина такая... Как будто и нет ничего, до того всё недвижимо... и всё голубое. Идёшь будто куда-то, без усталости идёшь, далеко, без конца... И невозможно понять есть ты или нет? Очень легко... Голубые сны — это перед смертью.

—Прощай! — сказал Лунёв, вставая со стула.

—Куда ты? Посиди!

—Нет, прощай!

Яков тоже встал.

— Ну... иди!..

Лунёв стиснул его горячую руку и молча уставился в лицо ему, не зная, что сказать товарищу на прощанье. А сказать что-то такое хотелось, так хотелось, что даже сердце щемило от этого желания.

— А Машутка-то? Тоже... слышь, пло-охо живёт... — грустно сказал Яков.

356

—Да...

—Видно, всем нам — одна судьба... Тебе тоже — тяжело, а?

Яков говорил и улыбался слабой улыбкой. И звук его голоса, и слова речей — всё в нём было какое-то бескровное, бесцветное... Лунёв разжал свою руку, — рука Якова слабо опустилась.

—Ну, Яша, прости...

—Бог простит! Заходи?

Илья вышел, не ответив.

На улице ему стало легче. Он ясно понимал, что скоро Яков умрёт, и это возбуждало в нём чувство раздражения против кого-то. Якова он не жалел, потому что не мог представить, как стал бы жить между людей этот тихий парень. Он давно смотрел на товарища как на обречённого к исчезновению. Но его возмущала мысль: за что измучили безобидного человека, за что прежде времени согнали его со света? И от этой мысли злоба против жизни — теперь уже основа души — росла и крепла в нём.

Ночью ему не спалось. В комнате, несмотря на открытое окно, было душно. Он вышел на двор и лёг на землю под вязом, у забора. Лёжа на спине, он смотрел в ясное небо и чем пристальнее смотрел, тем больше видел в нём звёзд. Млечный путь серебристой тканью разостлался по небу от края до края, — смотреть на него сквозь ветви дерева было приятно и грустно. В небе, где нет никого, сверкают звёзды, а земля... чем украшена?

357

Илья прищуривал глаза — тогда казалось, что ветви поднимаются выше и выше. На голубом, усеянном яркими звёздами бархате небес чёрные узоры листвы были похожи на чьи-то руки, простёртые к небу в попытке достичь его высот. Илье вспоминались голубые сны товарища, и пред ним вставал образ Якова, тоже весь голубой, лёгкий, прозрачный, с яркими и добрыми, как звёзды, глазами... Вот: жил человек, и его замучили за то, что он смирно жил... А мучители живут, как хотят...

Сестра Гаврика стала ходить в лавочку Лунёва почти каждый день. Она являлась постоянно озабоченная чемто, здороваясь с Ильёй, крепко встряхивала его руку и, перекинувшись с ним несколькими словами, исчезала, оставляя после себя что-то новое в мыслях Ильи. Однажды она спросила его:

—Вам нравится торговать?

—Не так, чтобы — очень, — пожимая плечами, ответил Лунёв. — Однако надо чем-нибудь жить...

Она внимательно посмотрела в его лицо серьёзными глазами своими, её лицо как-то ещё больше выдвинулось вперёд.

—А вы не пробовали жить каким-нибудь трудом? — спросила девушка.

Илья не понял её вопроса:

—Как вы сказали?

—Вы работали когда-нибудь?

—Всегда. Всю жизнь. Вот — торгую... — с недоумением ответил Лунёв.

358

Она улыбнулась, — и в улыбке её было что-то обидное.

—Вы думаете — торговля труд? Вы думаете — это всё равно? — быстро спросила она.

—А как же?

Глядя на её лицо, Лунёв чувствовал, что она говорит серьёзно, не шутит.

—О нет, — снисходительно улыбаясь, продолжала девушка. — Труд — это когда человек создаёт чтонибудь затратой своей силы... когда он делает... тесёмки, ленты, стулья, шкафы... понимаете?

Лунёв молча кивнул головой и покраснел: ему было стыдно сказать, что он не понимает.

—А торговля — какой же труд? Она ничего не даёт людям! — с убеждением сказала девушка, пытливо разглядывая лицо Ильи.

—Конечно, — медленно и осторожно заговорил он, — это вы верно... Торговать не очень трудно... кто привык... Но только и торговля даёт... не давала бы барыша, зачем и торговать?

Она замолчала, отвернулась от него, заговорила с братом и скоро ушла, простившись с Ильёй только кивком головы. Лицо у неё было такое, как раньше, — до истории с Машей, — сухое, гордое. Илья задумался: не обидел ли он её неосторожным словом? Он вспомнил всё, что сказал ей, и не нашёл ничего обидного. Потом задумался над её словами, они занимали его. Какую разницу видит она между торговлей и трудом?

359

Он не мог понять, отчего у неё такое сердитое, задорное лицо, когда она добрая и умеет не только жалеть людей, но даже помогать им. Павел ходил к ней в дом и

свосторгом нахваливал её и все порядки в её доме.

—Придёшь это к ним... «А, здравствуйте!» Обедают — садись обедать, чай пьют — пей чай! Простота! Народищу всякого — уйма! Весело, — поют, кричат, спорят про книжки. Книжек — как в лавке. Тесно, толкаются, смеются. Народ всё образованный — адвокат

там один, другой скоро доктором будет, гимназисты

ивсякие эдакие фигуры. Совсем забудешь, кто ты есть,

итоже заодно с ними и хохочешь, и куришь, и всё. Хороший народ! Весёлый, а сурьёзный...

—Меня вот, небойсь, не позовёт... — сумрачно сказал Лунёв. Гордячка...

—Она? — воскликнул Павел. — Я тебе говорю — простота! Ты зову не жди, а вали прямо... Придёшь и — кончено! У них всё равно как в трактире, ей-богу! Свободно... Я тебе говорю — что я против их? Но с двух раз — свой человек... Интересно! Играючи живут...

-— Ну, а Машутка как? — спросил Илья.

—Ничего, отдышалась немного... Сидит, улыбается. Лечат её чем-то... молоком поят... Хренову-то попадёт за неё!.. Адвокат говорит — здорово влепят старому чёрту... Возят Машку к следователю... Насчёт моей тоже хлопочут, чтобы скорее суд... Нет, хорошо у них!.. Квартира маленькая, людей — как дров в печи, и все так

ипылают...

360