Трое

—А вы — крепкие! Бросаете человека... Черти! Он угрюмо сел к столу против Ильи и сказал:

—Разве и мне уйти тихонько с Терентием?

—Иди... Я бы ушёл...

—Ты бы! А на меня отец полицию науськает...

Все замолчали. Потом Яков с напускной весёлостью заговорил:

—А хорошо, братцы, пьяному быть! Ничего не понимаешь... ни о чём не думаешь...

Маша поставила на стол самовар и сказала, качая головой:

—Эх ты, бесстыдник!

—Ну, ты молчи! — сердито крикнул Яков. — У тебя отца-то всё равно что нет... разве он тебе мешает жить?

—Хорошо мне жить! — возразила Маша. — Бежала бы, да и не оглянулась.

—Всем плохо! — негромко сказал Илья и снова задумался.

Снова заговорил Яков, мечтательно глядя в окно:

—А славно бы уйти куда-нибудь ото всего! Сесть где-нибудь у лесочка, над рекой, и подумать обо всём...

—Это дурацкая манера от жизни уходить! — с досадой сказал Илья.

Яков пристально взглянул в лицо ему и с некоторым страхом сказал:

—Знаешь — нашёл-таки я одну книгу...

—Какую?

181

—Старинная... Переплетена в кожу, видом — как псалтирь, — должно быть, еретицкая. У татарина за семь гривен купил...

—Как заглавие? — равнодушно спросил Илья. Ему совсем не хотелось говорить, но он чувствовал, что молчать опасно, и принуждал себя.

—Заглавие у неё оторвано, — понизив голос, рассказывал Яков, — но говорится в ней о начале вещей. Трудно читать... Написано там, что о начале вещей Фалес милесийский первый спрашивал: «Той бо воду нарече, от нея же вся произведена суть и производится, бога же Фалес нарече мыслию, яже из воды вся производит».

Ибыл ещё Диагор безбожный, он — «ни единого бога быти разумеша», — стало быть, не верил в бога-то!

ИЭпикур ещё... тот «бога во правду глаголаша быти, но ничто же никому подающа, ничто же добро деюща, ни о чем же попечения имуща...» Значит, бог-то хоть и есть, но до людей ему нет дела, так я понимаю! Как хошь, стало быть, так и живи. Нет попечения о тебе...

Илья приподнялся со стула и, сурово нахмурив брови, сказал, прерывая медленную речь товарища:

—Взять бы эту книгу да по башке тебя ей!

—За что? — удивлённо и с обидой воскликнул Яков.

—А за то, чтобы ты в неё не заглядывал! Дурак! А книгу писал другой дурак!

Лунёв обошёл стол, наклонился к сидящему товарищу и со злобной страстностью заговорил, как молотком стукая по большой голове Якова:

182

—Бог — есть! Он всё видит! Всё знает! Кроме его — никого! Жизнь дана для испытанья... грех — для пробы тебе. Удержишься или нет? Не удержался… постигнет наказание — жди! Не от людей жди — от него, понял? Жди!

—Стой! — крикнул Яков. — Да разве я это говорю?

—Всё равно! Какой ты мне судья, а? — кричал Лунёв, бледный от возбуждения и злости, вдруг охватившей его. — Волос с головы твоей не упадёт без воли его! Слыхал? Ежели я во грех впал — его на то воля! Дурак!

—Да ты с ума сошёл, что ли? — прижавшись к стене, с испугом закричал Яков. — В какой ты грех впал?

Лунёв сквозь шум в ушах услышал этот вопрос, и на него точно холодом пахнуло. Он подозрительно оглядел Якова и Машу, тоже испуганную его возбуждением

икриками.

—Для примера говорю, — глухо сказал он.

—Нездоровый ты какой-то, — робко сказала Маша.

—И глаза мутные, — добавил Яков, всматриваясь в его лицо.

Илья невольно провёл рукой по глазам и тихо ответил:

—Это ничего... пройдёт!..

Но ему было тяжело, неловко с людьми, и, отказавшись от чая, он ушёл к себе.

Когда он лёг на постель, — явился Терентий. С той поры, как горбун решил идти замаливать свой грех, глаза его сияли светло и блаженно, точно он уже предвку-

183

шал радость освобождения от греха. Тихо, с улыбкой на губах, он подошёл к постели племянника и, пощипывая бородёнку, заговорил ласковым голосом:

—Вижу — пришёл ты, дай, думаю, пойду, побалакаю с ним. Недолго уж нам вместе-то жить.

—Идёшь? — сухо спросил Илья.

—Как только потеплее станет. К страстной неделе хочется мне попасть в Киев-от...

—Вот что, — возьми-ка с собой Машутку...

—Ку-уда! — воскликнул горбун, отмахнувшись

рукой.

—А ты слушай, — твёрдо сказал Илья. — Делать ей тут нечего... а она в таком возрасте... Яков, Петруха... и всё такое... понял? Дом этот для всех вроде западни, — проклятый дом! Пусть она уйдёт... может,

ине воротится.

—Да куда же мне её? — жалобно заговорил Терентий.

—Возьми, возьми! — настойчиво твердил Илья. — И сотню свою возьми на неё... Мне не надо твоего...

А она за тебя помолится... Её молитва много значит...

Горбун задумался и повторил:

—Много значит... н-да-а! Это ты... тово... правильно говоришь... Денег я не могу взять от тебя... это оставим, как решили... А насчёт Машки — подумать надо...

Тут глаза Терентия вдруг радостно блеснули, и, наклонясь к Илье, он шёпотом, с увлечением заговорил:

184

—Н-ну, брат, ка-акого я человека видел вчера! Знаменитого человека Петра Васильича... про начётчика Сизова — слыхал ты? Неизречённой мудрости человек!

Ине иначе, как сам господь наслал его на меня, — для облегчения души моей от лукавого сомнения в милости господней ко мне, грешному...

Илья лежал молча. Ему хотелось, чтоб дядя ушёл. Полузакрытыми глазами он смотрел в окно и видел пред собой высокую, тёмную стену.

—Говорили мы с ним о грехах, о спасении души, — воодушевлённо шептал Терентий. — Говорит он: «Как долоту камень нужен, чтоб тупость обточить, так и человеку грех надобен, чтоб растравить душу свою и бросить ее во прах под нози господа всемилостивого...»

Илья взглянул на дядю и со злою улыбкой спросил:

—А что он, начётчик этот, на дьявола не похож?

—Ра-азве можно так говорить? — откачнувшись, воскликнул Терентий. Он — благочестивый человек...

О нём слава и теперь шире идёт, чем о дедушке твоём...

а-ах, брат!

И, укоризненно покачивая головой, горбун зачмокал губами.

—Ну, ладно! — сказал Илья грубо и неприязненно. — Что он ещё говорил?

Илья засмеялся неприятным смехом. Дядя с удивлением на лице отодвинулся от него и спросил:

—Что ты?

185

—Ничего. Он ловко сказал, начётчик-то... Как раз впору мне... Я и сам так же думаю, — точь-в-точь так!

Он замолчал, пристально взглянул в лицо дяди и отвернулся к стене.

—Ещё он сказал, — снова начал Терентий осторожным голосом, — грех, говорит, окрыляет душу покаянием и возносит её ко престолу всевышнего...

—А ведь ты тоже на чёрта похож! — прервал его Илья и вновь тихонько засмеялся.

Горбун взмахнул руками, как большая птица крыльями, и замер, испуганный и обиженный. А Лунёв сел на постели, толкнул дядю в бок рукой и сурово сказал:

—Пусти-ка!

Терентий быстро вскочил на ноги и встал среди комнаты, встряхнув горбом. Он тупо смотрел на племянника, сидевшего на кровати, упираясь в неё руками, на его приподнятые плечи и голову, низко опущенную на грудь.

—Но ежели я каяться не хочу? — твёрдо спросил Илья. — Ежели я думаю так: грешить я не хотел... само собой всё вышло... на всё воля божия... чего же мне беспокоиться? Он всё знает, всем руководит... Коли ему этого не нужно было — удержал бы меня. А он — не удержал, — стало быть, я прав в моём деле. Люди все неправдой живут, а кто кается?

—Не понимаю я твоих слов, Христос с тобой! — уныло сказал Терентий и вздохнул.

Илья усмехнулся.

—Не понимаешь и — не говори со мной...

186

Он снова лёг на постель, сказав дяде:

—Нездоровится мне...

—То-то, я гляжу...

—Уснуть мне надо... ты иди!

Когда Илья остался один, он почувствовал, что в голове у него точно вихрь крутится. Всё пережитое им в эти несколько часов странно спуталось, слилось в какой-то тяжёлый, горячий пар и жгло ему мозг. Ему казалось, что он давно уже чувствует себя так плохо, что он не сегодня задушил старика, а давно когда-то.

Он закрыл глаза и лежал неподвижно, а в ушах его звучал дряблый голос старика:

«Ну что же, скоро ты?» Суровый голос чернобородого купца мешается

с просьбой Маши, древние слова из еретической книги Якова впутываются в речь начётчика. Всё качается, колеблется и тянет куда-то книзу. Уснуть скорее, забыть всё это. Он уснул...

А когда проснулся поутру, то по освещённой стене против окна понял, что день ясный, морозный. Он вспомнил весь вчерашний день, прислушался к себе и почувствовал, что знает, как надо ему держаться. Через час он шёл с ящиком на груди по улице и, прищуривая глаза от блеска снега, спокойно разглядывал встречных людей. Проходя мимо церкви, он по привычке снимал шапку и крестился. Перекрестился и у часовни рядом с запертой лавкой Полуэктова и пошёл дальше, не ощущая ни страха, ни жалости, ничего беспокойного.

187

В обеденное время, сидя в трактире, он прочитал в газете заметку о дерзком убийстве менялы. Дойдя до слов «полицией приняты энергичные меры к розыску преступника», — он с улыбкой отрицательно покачал головой, он был твёрдо уверен, что преступника не найдут никогда, если он сам не захочет, чтоб его нашли...

Вечером пришла прислуга Олимпиады и принесла Илье записку:

«В девять часов выходи на угол Кузнецкой улицы, к баням».

Прочитав, он почувствовал, что всё внутри его дрожит и сжимается, точно от холода. Перед ним встало пренебрежительное лицо любовницы, и в ушах его зазвучали её резкие, обидные слова:

«Не мог придти в другое время?» Он смотрел на записку, думая — зачем зовёт его

Олимпиада? Ему было боязно понять это, сердце его снова забилось тревожно. В девять часов он явился на место свидания, и, когда среди женщин, гулявших около бань парами и в одиночку, увидал высокую фигуру Олимпиады, тревога ещё сильнее охватила его. Олимпиада была одета в какую-то старенькую шубку, а голова у неё закутана платком так, что Илья видел только её глаза. Он молча встал перед нею...

— Идём! — сказала она. И тотчас же тихо добавила: — Закрой лицо воротником...

Они прошли по коридору бань, скрывая свои лица, как будто от стыда, и скрылись в отдельном номере.

188

Олимпиада тотчас же сбросила платок с головы, и при виде её спокойного, разгоревшегося на морозе лица Илья сразу ободрился, но в то же время почувствовал, что ему неприятно видеть её спокойной. А женщина села на диван рядом с ним и, ласково заглянув в лицо ему, сказала:

—Ну, мой каприз, скоро нас с тобою потащат к следователю...

—Зачем? — спросил Илья, вытирая ладонью растаявший иней на усах.

—Какой он у меня глупенький, — будто бы! — насмешливо и тихо воскликнула женщина.

Брови её нахмурились, она шёпотом сообщила Илье:

—У меня сегодня сыщик был.

Илья взглянул на неё и сухо сказал:

—Мне до сыщиков и всех твоих поступков никакого дела нет. Говори прямо — зачем ты меня позвала?

Олимпиада взглянула в его лицо и пренебрежительно улыбнулась, говоря:

—А-а! Обиделся ты, — так! Ну, мне не до того теперь... Вот что: вызовет тебя следователь, станет расспрашивать, когда ты со мной познакомился, часто ли бывал, — говори всё, как было, по правде... всё подробно, — слышишь?

—Слышу! — сказал Илья и усмехнулся.

—Спросит о старике — ты его не видал. Никогда. Не знаешь о нём. Не слыхал, что я на содержании у когото жила, — понимаешь?

189

Женщина смотрела на Илью внушительно и сердито. А он чувствовал, что в нём играет что-то жгучее и приятное. Ему казалось, что Олимпиада боится его; захотелось помучить её, и, глядя в лицо ей прищуренными глазами, он стал тихонько посмеиваться, не говоря ни слова. Тогда лицо Олимпиады дрогнуло, побледнело,

иона отшатнулась от него, шёпотом спрашивая:

—Что ты так смотришь? Илья?

—Скажи, — спросил он, оскалив зубы, — зачем я врать буду? Я старика у тебя видел.

И, облокотись о мраморную доску стола, он с тоской

излобой, внезапно охватившими его, продолжал медленно и тихо:

—Смотрел я на него тогда и думал: «Вот кто стоит на моей дороге, вот кто жизнь мою перешиб». И ежели я его тогда не задушил...

—Вр-рёшь! — громко сказала Олимпиада, ударив ладонью по столу. Врёшь ты! Он на твоей дороге не стоял...

—Это как же? — сурово спросил Илья.

—Не стоял. Захотел бы ты — его не было бы... Не намекала я тебе, не говорила разве, что могу всегда прогнать его? Ты молчал да посмеивался, ты ведь никогда по-человечески не любил меня... Ты сам, по своей воле, делил меня с ним пополам...

—Стой! Молчи! — сказал Илья. Он поднялся с дивана на ноги и — снова сел, чувствуя, что женщина словно ушибла его своим упреком.

190