Трое

Павел, слушая её речь, хмурился... Илья почувствовал желание сказать что-нибудь хорошее, ободряющее этим людям и, подумав, сказал:

—Что же делать, коли узла не развяжешь? А я... Так вам обоим скажу: будь у меня денег тысяча, — я бы вам! Нате! Примите, сделайте милость, ради вашей любви...

Потому — я чувствую — дело ваше с душой, дело чистое, а на всё прочее — плевать!

В нём что-то вспыхнуло и горячей волной охватило его. Он даже встал со стула, видя, как девушка, подняв голову, смотрит на него благодарными глазами, а Павел улыбается ему и тоже ждёт ещё чего-то от него.

—Я первый раз в жизни вижу, как люди любят друг друга... И тебя, Павел, сегодня оценил по душе, — как следует!.. Сижу здесь... и прямо говорю — завидую...

Анасчёт... всего прочего... я вот что скажу: не люблю я чуваш и мордву, противны они мне! Глаза у них — в гною. Но я в одной реке с ними купаюсь, ту же самую воду пью, что и они. Неужто из-за них отказаться мне от реки? Я верю — бог её очищает...

—Верно, Илья! Молодчина! — горячо крикнул Павел.

—А вы пейте из ручья, — тихо прозвучал голос

Веры.

—Нет, уж лучше вы мне чайку налейте! — сказал

Илья.

—Какой вы хороший! — воскликнула девушка.

151

—Покорно благодарю! — серьёзно ответил Илья. На Павла эта маленькая сцена подействовала, как вино. Его живое лицо разрумянилось, глаза воодушевлённо засверкали, он вскочил со стула и заметался по комнате.

—Эх, чёрт меня съешь! Хорошо жить на свете, когда люди — как дети! Ловко я угодил душе своей, что привёл тебя сюда, Илья... Выпьем, брат!

—Разыгрался! — сказала девушка, с ласковой улыбкой взглянув на него, и обратилась к Илье: — Вот он всегда таков — то вспыхнет, то станет серенький, скучный да злой...

В дверь постучались, кто-то спросил:

—Вера, — можно?

—Иди, иди! Вот, Илья Яковлевич, — это Липа, подруга моя...

Илья поднялся со стула, обернулся к двери: пред ним стояла высокая, стройная женщина и смотрела в лицо ему спокойными голубыми глазами. Запах духов струился от её платья, щёки у неё были свежие, румяные, а на голове возвышалась, увеличивая её рост, причёска из тёмных волос, похожая на корону.

-— А я сижу одна, — скучно мне... слышу, у тебя смеются, — и пошла сюда... Ничего? Вот кавалер один, без дамы... я его занимать буду, хотите?

Она плавным движением подвинула стул к Илье, села на него и спросила:

—Вам скучно с ними, скажите? Они тут любезничают, а вам завидно, да?

152

—С ними не скучно, — смущаясь от её близости, сказал Илья.

—Жаль! — спокойно кинула женщина, отвернулась от Ильи и заговорила, обращаясь к Вере: — Знаешь, была я вчера у всенощной в девичьем монастыре и такую там клирошанку видела — ах! Чудная девочка... Стояла

яи всё смотрела на неё, и думала: «Отчего она ушла в монастырь?» Жалко было мне её...

—А я бы не пожалела, — сказала Вера.

—Ну как же! Поверю я тебе...

Илья вдыхал сладкий запах духов, разливавшийся в воздухе вокруг этой женщины, смотрел на неё сбоку

ивслушивался в её голос. Говорила она удивительно спокойно и ровно, в её голосе было что-то усыпляющее,

иказалось, что слова её тоже имеют запах, приятный

игустой...

—А знаешь, Вера, я всё думаю — идти мне к Полуэктову или нет?

—Я не знаю...

—Может быть, я пойду... Он старый, — богатый. Но — жадный... Я прошу, чтоб он положил в банк пять тысяч и платил мне полтораста в месяц, а он даёт три

исто...

—Липочка! Не говори про это, — попросила её

Вера.

—Хорошо, — не буду! — спокойно согласилась Липа и снова обернулась к Илье. — Ну-с, молодой человек, давайте разговаривать... Вы мне нравитесь...

153

у вас красивое лицо и серьёзные глаза... Что вы на это скажете?

—Ничего не могу, — смущённо улыбаясь, ответил Илья, чувствуя, что эта женщина окутывает его, как облако.

—Ничего? Да вы скучный... Вы кто?

—Разносчик...

—Да-а? А я думала, вы служите в банке... или приказчиком в хорошем магазине. Вы очень приличный...

—Я чистоту люблю, — сказал Илья. Ему стало томительно жарко, и от духов у него кружилась голова.

—Любите чистоту? Это хорошо... А вы — догадливый?

—Как это?

—Вы уже догадались, что мешаете вашему товарищу, или нет ещё? плавно спросила его голубоглазая женщина.

—Я сейчас уйду!.. — сконфузившись, сказал Илья.

—Вера, можно мне утащить его?

—Тащи, коли пойдёт! — сказала Вера и засмеялась.

—Куда? — спросил Илья, волнуясь.

—А ты иди, дурашка! — крикнул Павел.

Илья, отуманенный, стоял и растерянно улыбался, но женщина взяла его за руку и повела за собой, спокойно говоря:

— Вы — дикий, а я капризная и упрямая. Если я захочу погасить солнце, так влезу на крышу и буду дуть

154

на него, пока не испущу последнего дыхания... видите, какая я?

Илья шёл рука об руку с ней, не понимал, почти не слушал её слов и чувствовал только, что она тёплая, мягкая, душистая...

Эта связь, неожиданная, капризная, захватила Илью целиком, вызвала в нём самодовольное чувство и как бы залечила царапины, нанесённые жизнью сердцу его. Мысль, что женщина, красивая, чисто одетая, свободно, по своей охоте, даёт ему свои дорогие поцелуи и ничего не просит взамен их, ещё более поднимала его в своих глазах. Он точно поплыл по широкой реке, в спокойной волне, ласкавшей его тело.

— Мой каприз! — говорила ему Олимпиада, играя его курчавыми волосами или проводя пальцем по тёмному пуху на его губе. — Ты мне нравишься всё больше...

У тебя надёжное, твёрдое сердце, и я вижу, что, если ты чего захочешь, — добьёшься... Я — такая же... Будь я моложе — вышла бы за тебя замуж... Тогда вдвоём с тобой мы разыграли бы жизнь, как по нотам...

Илья относился к ней почтительно: она казалась ему умной и, несмотря на зазорную жизнь, уважающей себя. Тело у неё было такое же гибкое и крепкое, как её грудной голос, и стройное, как характер её. Ему нравилась в ней бережливость, любовь к чистоте, уменье говорить обо всём и держаться со всеми независимо, даже гордо. Но иногда он, приходя к ней, заставал её в постели, лежащую с бледным, измятым лицом, с растрёпанными

155

волосами, тогда в груди его зарождалось чувство брезгливости к этой женщине, он смотрел в её мутные, как бы слинявшие глаза сурово, молча, не находя в себе даже желания сказать ей «здравствуй!»

Она, должно быть, понимала его чувство и, закутываясь в одеяло, говорила ему:

— Уходи отсюда! Ступай к Вере... Скажи старухе, чтоб принесла воды со снегом...

Он уходил в чистенькую комнату подруги Павла, и Вера, видя его нахмуренное лицо, виновато улыбалась. Однажды она спросила:

—Что, горька наша сестра?

—Эх, Верочка! — ответил он. — На вас и грех — как снег... Улыбнётесь вы — он растает...

—Бедненькие вы с Павлом, — пожалела его девушка. Веру он любил, жалел её, искренно беспокоился, когда она ссорилась с Павлом, мирил их. Ему нравилось сидеть у неё, смотреть, как она чесала свои золотистые волосы или шила что-нибудь, тихонько напевая. В такие минуты она нравилась ему ещё больше, он острее чувствовал несчастие девушки и, как мог, утешал её. А она говорила:

—Нельзя так жить, нельзя, Илья Яковлевич. Ну,

яравно... так пачколей и буду... а Павел-то за что около меня?

Их беседы нарушала Олимпиада, являясь пред ними шумно, как холодный луч луны, одетая в широкий голубой капот.

156

—Идём чай пить, каприз!.. Потом и ты приходи, Верочка...

Розовая от холодной воды, чистая, крепкая и спокойная, она властно уводила за собой Илью, а он шёл за нею

идумал: её ли это, час тому назад, он видел измятой, захватанной грязными руками?

За чаем она говорила:

—Жаль, что ты мало учился... Торговлю надо бро-

сить, надо попробовать что-нибудь другое. Погоди, я найду тебе местечко... нужно устроить тебя... Вот, когда я поступлю к Полуэктову, мне можно будет сделать это...

—Что — даёт пять-то тысяч? — спросил Илья.

—Даст! — уверенно ответила женщина.

—Ну, ежели я его когда-нибудь встречу у тебя, — оторву башку!.. — с ненавистью выговорил Илья.

—Погоди, когда он даст мне деньги, — смеялась женщина.

Купец дал ей всё, чего она желала. Вскоре Илья сидел в новой квартире Олимпиады, разглядывал толстые ковры на полу, мебель, обитую тёмным плюшем, и слушал спокойную речь своей любовницы. Он не замечал

вней особенного удовольствия от перемены обстановки: она была так же спокойна и ровна, как всегда.

—Мне двадцать семь лет, к тридцати у меня будет тысяч десять. Тогда я дам старику по шапке и — буду свободна... Учись у меня жить, мой серьёзный каприз...

157

Илья учился у неё этой неуклонной твёрдости в достижении цели своей. Но порой, при мысли, что она даёт ласки свои другому, он чувствовал обиду, тяжёлую, унижавшую его. И тогда пред ним с особенною яркостью вспыхивала мечта о лавочке, о чистой комнате, в которой он стал бы принимать эту женщину. Он не был уверен, что любит её, но она была необходима ему. Так прошло месяца три.

Однажды, придя домой после торговли, Илья вошёл в подвал к сапожнику и с удивлением увидал, что за столом, перед бутылкой водки, сидит Перфишка, счастливо улыбаясь, а против него — Яков. Навалившись на стол грудью, Яков качал головой и нетвёрдо говорил:

—Если бог всё видит — он видит и меня... Отец меня не любит, он жулик! Верно?

—Верно, Яша! Нехорошо, а — верно! — сказал сапожник.

—Как жить? — встряхивая растрёпанными волосами, спрашивал Яков, тяжело ворочая языком.

Илья стоял в двери, сердце его неприятно сжалось. Он видел, как бессильно качается на тонкой шее большая голова Якова, видел жёлтое, сухое лицо Перфишки, освещённое блаженной улыбкою, и ему не верилось, что он действительно Якова видит, кроткого и тихого Якова. Он подошёл к нему.

—Это ты что же делаешь?

Яков вздрогнул, взглянул в лицо его испуганными глазами и, криво улыбаясь, воскликнул:

158

—Я думал — отец...

—Что ты делаешь, а? — переспросил Илья.

—Ты, Илья Яковлич, оставь его, — заговорил Перфишка, встав со стула и покачиваясь на ногах. — Он

всвоём праве... Ещё — слава тебе господи, что пьёт...

—Илья! — истерически громко крикнул Яков. — Отец меня... избил!

—Совершенно правильно, — я тому делу свидетель! — заявил Перфишка, ударив себя в грудь. — Я всё видел, — хоть под присягой скажу!

Лицо у Якова действительно распухло, и верхняя губа вздулась. Он стоял пред товарищем и жалко улыбался, говоря ему:

—Разве можно меня бить?

Илья чувствовал, что не может ни утешать товарища, ни осуждать его.

— За что он тебя?

Яков шевельнул губами, желая что-то сказать, но, схватив голову руками, завыл, качаясь всем телом. Перфишка, наливая себе водки, сказал:

—Пускай поплачет, — хорошо, когда человек плакать умеет... Машутка тоже... Заливается во всю мочь...

Кричит — зенки выцарапаю! Я её к Матице отправил...

—Что у него с отцом? — спросил Илья.

—Вышло очень дико... Дядя твой начал музыку...

Вдруг: «Отпусти, говорит, меня в Киев, к угодникам!..» Петруха очень доволен, — надо говорить всю правду — рад он, что Терентий уходит... Не во всяком деле това-

159

рищ приятен! Дескать, — иди, да и за меня словечко угодникам замолви... А Яков — «отпусти и меня...»

Перфишка вытаращил глаза, скорчил свирепую рожу

иглухим голосом протянул:

—«Что-о?..» — «И меня — к угодникам!..» — «Как так?» — «Хочу, говорит, помолиться за тебя...» Петруха как рявкнет: «Я те помолюсь!» А Яков своё: «Пусти!» Кэ-ек Петруха-то хряснет его в морду! Да ещё, да...

—Я не могу с ним жить! — закричал Яков. — Удавлюсь! За что он меня прибил? Я от сердца сказал...

Илье стало тяжко от его криков, он ушёл из подвала, бессильно пожав плечами. Весть о том, что дядя уходит на богомолье, была ему приятна: уйдёт дядя, и он уйдёт из этого дома, снимет себе маленькую комнатку — и заживёт один...

Когда он вошёл к себе, вслед за ним явился Терентий. Лицо у него было радостное, глаза оживились; он, встряхивая горбом, подошёл к Илье и сказал:

—Ну — ухожу я! Господи! Как из темницы на свет божий лезу...

—А ты знаешь — Яков-то пьян напился... — сухо сказал Илья.

—А-а-а! Нехорошо-о!

—Отец-то его при тебе ведь ударил?

—При мне... А что?

—Что ж, ты не можешь понять, что он с этого и напился? — сурово спросил Илья.

160