Трое

—Яшка-то напился вдрызг, да отцу и бухнул прямо

вглаза — вор! И всякие другие колючие слова: бессты-

жий развратник, безжалостный... без ума орал!.. А Петруха-то его ка-ак тяпнет по зубам! Да за волосья, да ногами топтать и всяко, — избил в кровь! Теперь Яшка-то лежит, стонет... Потом Петруха на меня, — как зыкнет! «Ты, говорит... Гони, говорит, вон Ильку...» Это-де ты Яшку-то настроил супротив его... И орал он — до ужасти!.. Так ты гляди...

Илья снял с плеча ремень и, подавая ящик дяде, сказал:

—Держи!..

—Погоди! Куда-а?

Руки у Ильи тряслись от жалости к Якову и злобы

кего отцу.

—Держи, говорю, — сквозь зубы сказал он и пошёл в трактир. Он стиснул зубы так крепко, что скулам и челюстям стало больно, а в голове вдруг зашумело. Сквозь этот шум он слышал, что дядя кричит ему что-то о полиции, погибели, остроге, и шёл, как под гору.

В трактире у буфета стоял Петруха и, разговаривая с каким-то оборванцем, улыбался. На его лысину падал свет лампы, и казалось, что вся голова его блестит довольной улыбкой.

—А, купец! — насмешливо вскричал он, увидя Илью, брови его сердито задвигались. — Тебя-то мне и надо...

231

Он стоял у двери в свои комнаты, заслоняя её. Илья подошёл к нему, твёрдый, суровый, и громко сказал:

—Отойди прочь!..

—Что-о? — протянул Петруха.

—Пусти меня к Якову...

—Я те дам Якова...

Илья молча во всю свою силу ударил Петруху по щеке. Буфетчик застонал и свалился на пол. Изо всех углов

кнему бросились половые; кто-то закричал:

—Держи его! Бей!

Публика засуетилась, точно её обдали кипятком, но Илья перешагнул через Петруху, вошёл в дверь и запер её за собою.

Вмаленькой комнате, тесно заставленной ящиками

свином и какими-то сундуками, горела, вздрагивая, жестяная лампа. В полутьме и тесноте Лунёв не сразу увидал товарища. Яков лежал на полу, голова его была в тени, и лицо казалось чёрным, страшным. Илья взял лампу в руки и присел на корточки, освещая избитого. Синяки и ссадины покрывали лицо Якова безобразной тёмной маской, глаза его затекли в опухолях, он дышал тяжело, хрипел и, должно быть, ничего не видел, ибо спросил со стоном:

— Кто тут?

— Я, — тихо сказал Лунёв, вставая на ноги.

— Дай испить...

Илья оглянулся. В дверь ломились. Кто-то командовал:

232

— С заднего крыльца заходи...

Тонкий, воющий голос Петрухи прорывался сквозь шум:

— Я его не трогал...

Илья злорадно усмехнулся. И, подойдя к двери, он спокойно вступил в переговоры с осаждающими:

—Эй вы! Погодите орать... Если я ему в морду дал, от этого он не издохнет, а меня за это судить будут. Значит, вам нечего лезть не в своё дело... Не напирайте на дверь, я отопру сейчас...

Он отпер дверь и встал в ней, как в раме, туго сжав кулаки на всякий случай. Публика отступила пред его крепкой фигурой и готовностью драться, ясно выражавшейся на его лице. Но Петруха стал расталкивать всех, завывая:

—Ага-а, ра-азбойник!..

—Уберите его прочь и глядите сюда — пожалуйте! — отступив от двери в сторону, приглашал Илья публику. — Полюбуйтесь, как он человека изуродовал...

Несколько гостей, косясь на Илью, вошли в комнату

инаклонились над Яковом. Один с изумлением и со страхом проговорил:

—Ра-азутю-ужи-ил!..

—Принесите воды. Да полицию позвать надо... — говорил Илья.

Публика была на его стороне; он и видел и чувствовал эго, и резко, громко заговорил:

233

—Вы все знаете Петрушку Филимонова, знаете, что это первый мошенник в улице... А кто скажет худо про его сына? Ну, вот вам сын — избитый лежит, может, на всю жизнь изувеченный, — а отцу его за это ничего не будет. Я же один раз ударил Петрушку — и меня осудят... Хорошо это? По правде это будет? И так во всём — одному дана полная воля, а другой не посмей бровью шевелить...

Несколько человек сочувственно вздохнули, иные молча ушли, а Петруха, визгливо вскрикивая, начал всех выгонять.

—Идите! Идите! Это моё дело, мой сын! Ступайте...

Яполиции не боюсь... И суда мне не надо. Не надо-с.

Ятебя и так, без суда, доеду... Иди вон!

Илья, встав на колени, поил Якова водой, с тяжёлой жалостью глядя на разбитые, распухшие губы товарища.

АЯков глотал воду и шёпотом говорил:

—Дышать больно... уведи меня... Илюша... голубчик! Из опухолей под глазами сочились слёзы...

—Его в больницу надо отвезти... — угрюмо сказал Илья, оборачиваясь к Петрухе.

Буфетчик смотрел на сына и что-то пробормотал невнятно. Один глаз у него был широко раскрыт, а другой, как у Якова, тоже почти затёк от удара Ильи.

—Слышишь ты? — крикнул Илья.

—Не кричи! — неожиданно тихо и миролюбиво сказал Петруха. — В больницу нельзя — огласка!.. мне это не фасон...

234

—Подлец ты! — сказал Илья и с презрением плюнул в ноги Филимонова. Я тебе говорю — отправляй

вбольницу! Не отправишь — скандал подниму хуже ещё...

—Ну-ну-ну! Не того... не сердись... Он, поди, притворяется...

Илья вскочил на ноги. Но тогда Филимонов отпрыгнул к двери и крикнул:

—Иван! Позови извозчика — в больницу, пятиалтынный... Яков, одевайся! Нечего притворяться-то... не чужой человек бил, — родной отец... Меня не так ещё мяли...

Он забегал по комнате, снимая со стен одежду, и бросал её Илье, быстро и тревожно продолжая говорить о том, как его били в молодости...

За буфетом стоял Терентий. В уши Илье лез его вежливый, робкий голос:

—Вам за три или за пять копеек?.. Икорки? Икорка вся вышла... Селёдочкой закусите...

На другой день Илья нашёл себе квартиру — маленькую комнату рядом с кухней. Её сдавала какая-то барышня в красной кофточке; лицо у неё было розовое, с остреньким птичьим носиком, ротик крошечный, над узким лбом красиво вились чёрные волосы, и она часто взбивала их быстрым жестом маленькой и тонкой руки.

—Пять рублей за такую миленькую комнатку — недорого! — бойко говорила она и улыбалась, видя, что её тёмные живые глазки смущают молодого широкоплече-

235

го парня. — Обои совершенно новые... окно выходит в сад, — чего вам? Утром я вам поставлю самовар,

авнесёте вы его к себе сами...

—Вы горничная? — с любопытством спросил Илья. Барышня перестала улыбаться, у неё дрогнули брови,

она выпрямилась и с важностью сказала:

—Я не горничная, а хозяйка этой квартиры, и муж

мой...

—Да разве вы замужем? — с удивлением воскликнул Илья и недоверчиво оглянул сухонькую, стройную фигурку хозяйки. На этот раз она не рассердилась, а засмеялась звонко и весело.

—Какой вы смешной! То горничной называет, то не верит, что замужем...

—Да как верить, ежели вы совсем девочка! — тоже

сусмешкой сказал Лунёв.

—А я уже третий год замужем, муж мой околоточный надзиратель...

Илья взглянул ей в лицо и тоже тихонько засмеялся, сам не зная чему.

—Вот чудак! — передёрнув плечиками, воскликнула женщина, с любопытством разглядывая его. — Ну, что же, — снимаете комнату?

—Решённое дело! Прикажете дать задаток?

—Конечно!

—Я часика через два-три и перееду...

—Пожалуйте. Я рада такому постояльцу, — вы, кажется, весёлый...

236

— Не очень... — усмехаясь, сказал Лунёв.

Он вышел на улицу улыбаясь, с приятным чувством в груди. Ему нравилась и комната, оклеенная голубыми обоями, и маленькая, бойкая женщина. Но почему-то особенно приятным казалось ему именно то, что он будет жить на квартире околоточного. В этом он чувствовал что-то смешное, задорное и, пожалуй, опасное для него. Ему нужно было навестить Якова; он нанял извозчика, уселся в пролётку и стал думать — как ему поступить с деньгами, куда теперь спрятать их?..

Когда он приехал в больницу, оказалось, что Якова только что купали в ванне и теперь он спит. Илья остановился в коридоре у окна, не зная, что ему делать, — уйти или подождать, когда товарищ проснётся. Мимо, тихо шлёпая туфлями, проходили один за другим больные в жёлтых халатах, поглядывая на него скучающими глазами; со звуками их тихого говора сливались чьи-то стоны, долетавшие издали... Гулкое эхо разносило звуки по длинной трубе коридора... Казалось, что в пахучем воздухе больницы невидимо, бесшумно летает кто-то, вздыхая и тоскуя... Илье захотелось уйти из этих жёлтых стен... Но один из больных шагнул к Илье и, протягивая руку, сказал негромко:

— Здравствуй!..

Лунёв поднял глаза на него и отшатнулся, изумлённый...

—Павел!.. И ты здесь?

—А кто ещё? — быстро спросил Павел.

237

Лицо у него было какое-то серое, глаза смущённо

итревожно мигали... Илья кратко рассказал ему о Якове

ивоскликнул:

—Как тебя перевернуло!

Павел вздохнул; губы у него вздрогнули; как виноватый в чём-то, низко опустив голову, он хриплым шёпотом повторил:

—Перевернуло...

—Что у тебя? — участливо спросил Лунёв.

—Ну... Будто не знаешь...

Павел мельком взглянул в лицо товарища и снова опустил голову.

—Заразился?

—Конечно...

—Неужто от Веры?

—От кого же? — угрюмо ответил Павел. Илья тряхнул головой.

—Вот и я когда-нибудь тоже влечу...

Павел, доверчиво глядя в глаза ему, сказал:

—Я думал — ты побрезгуешь теперь мной... Шатаюсь тут, вдруг вижу ты!.. Стыдно стало... отвернулся, прошёл мимо...

—Умён! — с укором сказал Илья.

—Кто тебя знает, как взглянешь? Болезнь поганая...

Вторую неделю здесь торчу... Такая тоска, такая мука!.. Ночью — словно на углях жаришься... Время тянется, как волос по молоку... И как будто в трясину тебя засасывает, и некого крикнуть на помочь...

238

Он говорил почти шёпотом, а лицо у него вздрагивало, руки судорожно мяли полы халата.

—А Вера где? — задумчиво спросил Илья.

—Чёрт её знает, — с горькой усмешкой сказал Грачев.

—Не ходит?

—Приходила раз — я выгнал... Видеть я её не могу! — зло прошептал Павел.

Илья укоризненно взглянул на его искажённое лицо

исказал:

—Ну, это ты ерунду порешь!.. Коли хочешь справедливости, так и сам будь справедлив. Чем она виновата?

—А кого мне винить? — вполголоса горячо воскликнул Павел. — Кого? Я ночи напролёт думаю — отчего моя жизнь скомкалась? Оттого, что я Веру полюбил, да?.. Про мою к ней любовь — в небе звёздами не напишешь!..

Глаза Павла покраснели, из них тяжело выкатились две большие слезы. Он смахнул их со щёк рукавом халата.

—Всё это пустые слова... — сказал Лунёв, чувствуя, что ему Веру жалко больше, чем Павла. — Ты мёд пил — хвалил: силён! — напился — ругаешь: хмелён!.. А каково ей? Ведь и её заразили?

—И её! — сказал Павел и дрогнувшим голосом спросил:— А ты думаешь, не жалко мне её? Я её выгнал... И, как пошла она... как заплакала... так тихо заплакала, так горько, — сердце у меня кровью обли-

239

лось... Сам бы заплакал, да кирпичи у меня тогда в душе были... И задумался я тогда надо всем этим... Эх, Илья! Нет нам жизни...

—Да-а! — протянул Лунёв, странно улыбаясь. — Творится что-то... мудрёное! Давит всех и давит. Якову отец житья не даёт, Машутку замуж за старого чёрта сунули, ты вот...

Он вдруг тихонько засмеялся и сказал, понизив голос:

—Одному мне везёт! Как о чём подумаю — пожалуйте, готово!

—Нехорошо ты говоришь, — пытливо глядя на него, сказал Павел, смеёшься, что ли?

—Нет, кто-то другой смеётся! Надо всеми нами смеётся кто-то... Гляжу я в жизнь — нет в ней справедливости...

—Я тоже вижу это! — тихо, но как-то всей грудью воскликнул Павел.

На лице его вспыхнули красные пятна, а глаза его засверкали живо и бойко, как, бывало, у здорового.

Они стояли в полутёмном углу коридора, у окна, стёкла которого были закрашены жёлтой краской, и здесь, плотно прижавшись к стене, горячо говорили, на лету ловя мысли друг друга. Откуда-то издали доносился протяжный стон, похожий на гудение струны, которую ктото задевает через равные промежутки времени, а она вздрагивает и звучит безнадёжно, точно зная, что нигде нет живого сердца, способного успокоить её болезненную дрожь. Павел горел от сознания обиды, нанесённой

240