Трое

—Читай дальше! — сказал Илья, подозрительно разглядывая старую, переплетённую в кожу книгу. Тогда вновь раздался тихий и восторженный голос Якова:

—«Сего мудрствования — свидетельствующу Цицерону — быша Пифагор Самийский, Архита Терентии, Платон Афинский, Ксенократ, Аристотель Стагиритский

имнози инии перипатетики тоежде мудрствовали глаголюще: что вся еже в вечнем сем мире суть и имуть быти — начала никакого не имяху», видишь? опять без начала! «Но круг некий быти рождающих и рожденных, в нем же коегождо рожденнаго начало купно и конец быти познавается...»

Илья протянул руку и, захлопнув книгу, с усмешкой сказал:

—Брось! Ну её к чёрту... Какие-то немцы мудрили тут — познавается! Ничего невозможно понять...

—Погоди! — боязливо оглянувшись вокруг, воскликнул Яков и, вытаращив глаза в лицо товарища, тихо спросил: — Ты своё начало знаешь?

—Какое? — сердито крикнул Илья.

—Не кричи... Возьмём душу. С душой человек рождается, а?

—Ну?

—Стало быть, должен он знать — откуда явился

икак? Душа, сказано, бессмертна — она всегда была...

ага? Не то надо знать, как ты родился, а как понял, что живёшь? Родился ты живой, — ну, а когда жив стал? В утробе матерней? Хорошо! А почему ты не помнишь не

221

только того, как до родов жил, и опосля, лет до пяти, ничего не знаешь? И если душа, — то где она в тебя входит? Ну-ка?

Глаза Якова горели торжеством, его лицо освещала улыбка удовольствия, и с радостью, странной для Ильи, он вскричал:

—Вот те и душа!

—Дурак! — строго взглянув на него, сказал Илья. — Чему радуешься?

—Да — я не радуюсь, а просто так...

—То-то, просто! Не в том дело, отчего я жив, а — как мне жить? Как жить, чтобы всё было чисто, чтобы меня никто не задевал и сам я никого не трогал? Вот найди мне книгу, где бы это объяснялось...

Яков сидел, понуря задумчиво голову. Его радостное возбуждение погасло, не найдя отклика. И, помолчав, он сказал в ответ товарищу:

—Смотрю я на тебя — и чего-то не того — не нравится мне... Мыслей я твоих не понимаю... вижу... начал ты с некоторой поры гордиться чем-то, что ли... Ровно ты праведник какой...

Илья засмеялся.

—Чего смеёшься? Верно. Судишь всех строго... Никого — не любишь будто...

—И не люблю, — сказал Илья твёрдо. — Кого любить? за что? Какие мне дары людьми подарены?.. Каждый за своим куском хлеба хочет на чужой шее доехать,

атуда же говорят: люби меня, уважай меня! Нашли ду-

222

рака! Уважь меня — я тебя тоже уважу. Подай мне мою долю, я, может, тебя полюблю тогда! Все одинаково жрать хотят...

—Ну, чай, не одного жранья люди ищут, — неприязненно и недовольно возразил Яков.

—Знаю! Всяк себя чем-нибудь украшает, но это — маска! Вижу я дядюшка мой с богом торговаться хочет, как приказчик на отчёте с хозяином. Твой папаша хоругви в церковь пожертвовал, — заключаю я из этого, что он или объегорил кого-нибудь, или собирается объегорить... И все так, куда ни взгляни... На тебе грош, а ты мне пятак положь... Так и все морочат глаза друг другу да оправданья себе друг у друга ищут. А по-моему — согрешил вольно или невольно, ну и — подставляй шею...

—Это ты верно, — задумчиво сказал Яков, — и про отца верно, и про горбатого... Эх, не к месту мы с тобой родились! Ты вот хоть злой; тем утешаешь себя, что всех судишь... и всё строже судишь... А я и того не могу... Уйти бы куда-нибудь! — с тоской вскричал Яков.

—Куда уйдёшь? — спросил Илья, тонко усмехаясь. Оба замолчали, уныло сидя друг против друга у стола.

А на столе лежала большая рыжая книга в кожаном переплете с железными застёжками...

В сенях кто-то завозился, послышались глухие голоса, потом чья-то рука долго скребла по двери, ища скобу. Товарищи безмолвно ждали. Дверь отворилась медленно, не вдруг, и в подвал ввалился Перфишка. Он задел

223

ногой за порог, покачнулся и упал на колени, подняв кверху правую руку с гармоникой в ней.

—Тпру! — сказал он и засмеялся пьяным смехом. Вслед за ним влезла Матица. Она тотчас же наклонилась к сапожнику, взяла его подмышки и стала поднимать, говоря тяжёлым языком:

—Ось, як нализався... э, пьяниця!

—Сваха! не тронь... я сам встану... са-ам...

Он закачался, встал на ноги и подошёл к товарищам, протягивая им левую руку:

—Здрас-сте! Наше вам, ваше нам...

Матица густо и бессмысленно захохотала.

—Откуда это вы? — спросил Илья.

А Яков смотрел на пьяных с улыбкой и молчал.

— Откуда? М-мальчики! Милые, — эхма! — Перфишка затопал ногами по полу и запел:

Косточки, н-недоросточки! Ко-огда кости подрастут, Их в лавочку пр-родад-дут!

Сваха! А то лучше споём ту, которой ты меня научила... Н-ну...

Он прислонился спиной к печи рядом с Матицей и, толкая бабу локтем в бок, нащупывал пальцами клавиши гармонии.

— Где Машутка? — сурово спросил Илья.

224

— Эй вы! — крикнул Яков, вскакивая со стула. — Где Марья-то, в самом деле?

Но пьяные не обратили внимания на окрики. Матица склонила голову набок и запела:

Ой, ку-уме, ку-уме, добра горилка...

А Перфишка взмахнул гармоникой и подхватил высоким голосом:

Выпьемо, ку-уме, для понедилка-а...

Илья встал и, взяв его за плечо, тряхнул так, что Перфишка стукнулся затылком о печку.

—Дочь где?

—Пр-ропад-дала его д-дочь, да во самую во полночь, — бессмысленно пробормотал Перфишка, хватаясь рукой за голову.

Яков допрашивал Матицу, но она, ухмыляясь, говорила:

—А не скажу! Н-не скажу и не скажу...

—Они её, пожалуй, продали, дьяволы, — сурово усмехаясь, сказал Илья товарищу. Яков испуганно взглянул на него и жалким голосом спросил сапожника:

—Перфилий, слушай! Где Машутка?..

—Ма-ашут-ка! — насмешливо протянула Матица.— Хвати-ился...

225

—Илья! Как же? Что же делать? — с тревогой спрашивал Яков.

Илья молчал, мрачно глядя на пьяных.

Матица зловеще тянула песню, переводя свои огромные глаза с Ильи на Якова, и вдруг, нелепо взмахнув руками, заорала:

—И-идить вон з моий хаты! Бо це моя хата! Бо мы тож повенчаемось...

Сапожник, схватившись за живот, хохотал.

—Уйдём, Яков, — сказал Илья. — Чёрт их разбе-

рёт...

—Погоди! — растерянно и пугливо говорил Яков. — Перфишка... скажи где Маша?

—Матица! Супруга моя, бери их! Усь-усь... Лай на них, грызи... Где Маша?

Перфишка сложил губы трубой и хотел свистнуть, но не мог, а вместо того высунул язык Якову и снова захохотал. Матица лезла грудью на Илью и неистово орала:

—А ты хто? Хиба я того не знаю?

Илья оттолкнул её и ушёл из подвала. В сенях его догнал Яков, схватил за плечо и, остановив в темноте, заговорил:

—Разве это можно? Разве дозволено? Она — маленькая, Илья! Неужто они её выдали замуж?

—Ну, не скули! — резко остановил его Илья. — Не

кчему. Раньше бы присматривал за ними... Ты начала искал, а они, гляди, — кончили...

226

Яков умолк, но через минуту, идя по двору сзади Лунёва, он вновь заговорил:

—Я не виноват... Я знал, что она на подёнщину ходит, комнаты убирать куда-то...

—А мне чёрт с тобой, виноват ты или нет!.. — грубо сказал Илья, останавливаясь среди двора. — Бежать надо из этого дома... Поджечь его надо...

—О господи... господи! — тихо сказал Яков, стоя за спиной Лунёва, бессильно опустив руки вдоль тела и так наклоня голову, точно ждал удара.

—Заплачь! — насмешливо сказал Илья и ушёл, оставив товарища в темноте среди двора.

Утром на другой день он узнал от Перфишки, что Машутку выдали замуж за лавочника Хренова, вдовца лет пятидесяти, недавно потерявшего жену.

Потряхивая болевшей с похмелья головой, Перфишка лежал на печи и спутанно рассказывал:

—Он мне, значит, и говорит: «У меня, говорит, двое

детей... два мальчика. Дескать — надо им няньку, а нянька есть чужой человек... воровать будет и всё такое... Так ты-де уговори-ка дочь...» Ну, я и уговорил...

и Матица уговорила... Маша — умница, она поняла сразу! Ей податься некуда... хуже бы вышло, лучше — никогда!.. «Всё равно, говорит, я пойду...» И пошла. В три дня всё окрутили... Нам с Матицей дано по трёшной... но только мы их сразу обе пропили вчера!.. Ну и пьёт эта Матица, — лошадь столько не может выпить!..

227

Илья слушал и молчал. Он понимал, что Маша пристроилась лучше, чем можно было ожидать. Но всё же ему было жалко девочку. Последнее время он почти не видал её, не думал о ней, а теперь ему вдруг показалось, что без Маши дом этот стал грязнее.

Жёлтая, опухшая рожа смотрела с печи на Илью, голос Перфишки скрипел, как надломленный сучок осенью на дереве.

—Поставил мне Хренов задачу, чтобы я к нему — ни ногой! В лавку, говорит, изредка заходи, на шкалик дам.

Ав дом, как в рай, — и не надейся!.. Илья Яковлевич! Не будет ли от тебя пятачка, чтобы мне опохмелиться? Дай, сделай милость...

—Ну, а ты теперь — как же? — сказал Лунёв. Сапожник сплюнул на пол и ответил:

—Я теперь — окончательно сопьюсь... Когда Маша была не пристроена, я хоть стеснялся... иной раз и поработаю... вроде совести у меня к ней было... Ну, а теперь я знаю, что она сыта, обута, одета и как... в сундук заперта!.. Значит, свободно займусь повсеместным пьянством...

—Не можешь бросить водку?

—Никак! — отрицательно мотая всклокоченной башкой, ответил сапожник. — И — зачем? Чего человек хочет — о том судьба хлопочет, — вот оно что! А коли человек такой, что в него и не вложишь ничего, — какое судьбе дело до него? Я тебе вот что скажу: хотел я сделать одно дельце... в ту пору, когда ещё покойница

228

жена жива была... Хотел я тогда урвать кусок у дедушки

Еремея... Думал так: «Не я — другой, всё равно старика

ограбят...» Ну, слава богу, упредили меня в этом деле...

Не жалею... Но тогда я понял, что и хотеть надо умеючи...

Сапожник засмеялся и стал слезать с печи, говоря:

—Ну, давай пятак... нутро горит — до смерти!..

—На, хвати стаканчик, — сказал Илья.

И, с улыбкой посмотрев на Перфишку, он проговорил:

—И шарлатан ты, и пьяница... всё это верно! Но иной раз мне кажется что лучше тебя я не знаю человека.

Перфишка недоверчиво взглянул на серьёзное, но ласковое лицо Лунёва.

—Шутишь?

—Хочешь — верь, хочешь — не верь... Я не в похвалу тебе сказал, а так... в осуждение людям...

—Мудрёно!.. Нет, видно, не моим лбом сахар колоть... не понимаю! Пойду выпью, авось поумнею...

—Погоди! — остановил его Лунёв, схватив за рукав рубахи. — Ты бога боишься?

Перфишка нетерпеливо переступил с ноги на ногу

ипочти с обидой сказал:

—Мне бога бояться нечего... Я людей не обижаю...

—А молишься ты? — допрашивал Илья, понижая

голос.

—Н-ну... молюсь, известно... редко!..

229

Илья видел, что сапожник не хочет говорить, всей силой души стремясь в кабак.

—Иди, иди, — задумчиво сказал он. — Но вот что: умрёшь — бог тебя спросит: «Как жил ты, человек?»

—А я скажу: «Господи! Родился — мал, помер — пьян, — ничего не помню!» Он посмеётся да простит меня...

Сапожник счастливо улыбнулся и ушёл.

Лунёв остался один в подвале... Ему было странно думать, что в этой тесной, грязной яме никогда уже не появится Маша, да и Перфишку скоро прогонят отсюда.

В окно смотрело апрельское солнце, освещая давно не метеный пол. Всё в подвале было неприбранно, нехорошо и тоскливо, точно после покойника.

Сидя на стуле прямо, Илья смотрел на облезлую, коренастую печь пред ним, тяжёлые думы наваливались на него одна за другой.

«Пойти разве покаяться?» — вдруг мелькнула в его голове ясная мысль.

Но он тотчас же со злостью оттолкнул её от себя...

В тот же день вечером Илья принуждён был уйти из дома Петрухи Филимонова. Случилось это так: когда он возвратился из города, на дворе его встретил испуганный дядя, отвёл в угол за поленницу дров и там сказал:

—Ну, Ильюша, уходить тебе надо... Что у нас тут было-о!

Горбун в страхе закрыл глаза и, взмахнув руками, ударил себя по бёдрам:

230