Трое

—Я не хочу молчать! — говорила она. — Молоденький такой... здоровый, любимый мною... что ты мне сделал? Сказал ты мне: «Ну, выбирай, Олимпиада.я или он»? Сказал ты это? Нет, ты — кот, как все коты...

Илья вздрогнул от обиды, в глазах его потемнело, он сжал кулаки и вновь поднялся на ноги.

—Как ты можешь...

—А? Бить хочешь? — сверкнув глазами, зловеще проговорила женщина и тоже оскалила зубы. — Ну — ударь! А я отворю дверь и крикну, что ты убил, ты по моему уговору... Ну — бей!

Илья испугался. Но испуг кольнул его в сердце и исчез.

Он снова сел на диван и, помолчав, засмеялся подавленным смехом. Он видел, что Олимпиада кусает губы и как бы ищет чего-то глазами в грязной комнате, полной тёплого запаха пареных веников и мыла. Вот она села на диван около двери в баню и опустила голову, сказав:

—Смейся, дьявол!

—И буду...

—Я как увидела тебя, подумала: «Вот он. Он мне поможет...»

—Липа! — тихо сказал Илья.

Она не отвечала, сидя неподвижно.

— Липа! — повторил Лунёв и, чувствуя себя так, точно полетел куда-то вниз, медленно выговорил: — Старика-то я задушил... ей-богу!

191

Она вздрогнула и, подняв голову, уставилась на него широко открытыми глазами. Потом губы у неё задрожали, и, точно задыхаясь, она с трудом выговорила:

— Ду-урак...

Илья понял, что она испугалась его слов, но не верит в их правду. Он встал, подошёл к ней и сел рядом, растерянно улыбаясь. А она вдруг охватила его голову, прижала к своей груди и, целуя волосы, заговорила густым, грубым шёпотом:

—Зачем обижаешь меня?.. Я обрадовалась, что его задавили...

—Это я сделал, — кивнув головой, сказал Илья.

—Молчи! — беспокойно воскликнула женщина. —

Ярада, что его задавили, — всех бы их так! Всех, кто меня касался! Только ты один — живой человек, за всю жизнь мою первого встретила, голубчик ты мой!

Её слова всё ближе притягивали Илью; он крепко прижался лицом к груди женщины, и, хотя ему трудно было дышать, он не мог оторваться от неё, сознавая, что это — близкий ему человек и нужен для него теперь больше, чем когда-либо.

—Когда ты смотришь на меня сердито... чистенький мой... чувствую я паскудную жизнь свою и за то люблю тебя... за гордость люблю...

На голову Лунёва падали тяжёлые слёзы, ощущая их прикосновение к себе, он сам заплакал свободно и легко.

Она же оторвала голову его от груди своей и говорила, целуя мокрые глаза его, и щёки, и губы:

192

—Знаю ведь я — красотой моей ты доволен, а сердцем меня не любишь и осуждаешь меня... Не можешь жизнь мою простить мне... и старика...

—Не говори про него, — сказал Илья. Он вытер лицо платком с её головы и встал на ноги.

—Что будет, то будет! — тихо и твёрдо сказал он. — Захочет бог наказать человека — он его везде настигнет. За слова твои — спасибо, Липа... Это ты верно говоришь — я виноват пред тобой... Я думал, ты... не такая. А ты — ну, хорошо! Я — виноват...

Голос у него прерывался, губы вздрагивали, глаза налились кровью. Медленно, дрожащей рукой он пригладил растрёпанные волосы и вдруг, взмахнув руками, глухо завыл:

—Я — во всём виноват! За что?

Олимпиада схватила его за руку; он опустился на диван рядом с ней и, не слушая её, сказал:

—Понимаешь — я его удушил, я!

—Тише! — со страхом, вполголоса крикнула Олимпиада. — Что ты?

И она крепко обняла его, заглядывая в лицо ему помутневшими от страха глазами.

—Погоди. Вышло это — нечаянно. Бог — знает!

Я— не хотел. Я хотел взглянуть на его рожу... вошёл в лавку. Ничего в мыслях не было. А потом вдруг! Дьявол толкнул, бог не заступился... Вот деньги я напрасно взял... не надо бы... эх!

193

Он глубоко вздохнул, чувствуя, что с его сердца как будто какая-то кора отвалилась. Женщина, вздрагивая, всё крепче прижимала его к себе и говорила отрывистым, бессвязным шёпотом:

—Что денег взял — это хорошо. Значит — грабёж...

Без этого подумали бы, что — ревность...

—Каяться я не буду, — говорил Илья задумчиво. — Пусть бог накажет... Люди — не судьи. Какие они судьи?.. Безгрешных людей я не знаю... не видал...

—Господи! — вздохнув, сказала Олимпиада. — Что будет?.. Голубчик... Я — ничего не могу... ни говорить, ни думать, и надо нам отсюда уходить...

Она встала и пошатнулась, как пьяная. Но, закутав голову платком, она вдруг заговорила спокойно:

—Как же теперь, Илюша? Неужто пропадать? Илья отрицательно качнул головою.

—Так ты... у следователя-то говори всё, как было...

—Так и скажу... Ты думаешь, я за себя постоять не сумею? Думаешь, я из-за этого старика — в каторгу пойду? Ну, нет, я в этом деле не весь! Не весь, — поняла?

Он покраснел от возбуждения, и глаза его сверкали.

Аженщина наклонилась к нему, шёпотом спрашивая:

—Денег-то только две тысячи?

—Две... с чем-то...

—Бедненький ты! И это не удалось! — грустно сказала женщина, на глазах её сверкнули слёзы.

Илья, взглянув ей в лицо, усмехнулся с горечью.

194

—Разве я для денег? Ты — пойми... Погоди, я первый выйду отсюда... Мужчина всегда первый выходит...

—Ты — скорее приходи ко мне... Скрываться не надо нам... Скорее! тревожно говорила ему Олимпиада.

Они поцеловались долгим, крепким поцелуем, и Лунёв ушёл. Выйдя на улицу, он нанял извозчика и когда ехал, то всё оглядывался назад — не едет ли за ним ктонибудь? Разговор с Олимпиадой облегчил его и вызвал

внём хорошее чувство к этой женщине. Ни словом, ни взглядом она не задела его сердца, когда он сознался ей

вубийстве, и не оттолкнула от себя, а как бы приняла часть греха его на себя. Она же за минуту перед тем, ничего ещё не зная, хотела погубить его и погубила бы, — он видел это по её лицу... Думая о ней, он ласково улыбался. А на следующий день Лунёв почувствовал себя зверем, которого выслеживают охотники.

Утром его встретил в трактире Петруха, на поклон Ильи чуть кивнул ему головой и при этом посмотрел на него как-то особенно пристально. Терентий тоже присматривался к нему и вздыхал, не говоря ни слова. Яков, позвав его в конурку к Маше, там испуганно сказал:

—Вчера вечером околоточный приходил и всё про тебя у отца расспрашивал... что это?

—О чём расспрашивал? — спокойно осведомился

Илья.

—Как ты живёшь... пьёшь ли водку... насчёт женщин. Называл какую-то Олимпиаду, — не знаете ли? — говорит. Что такое?

195

— А чёрт их знает! — сказал Илья и ушёл. Вечером этого дня он опять получил записку от Олимпиады. Она писала:

«Меня допрашивали о тебе, — сказала я всё подробно. Это совсем не страшно и очень просто. Не бойся. Целую тебя, милый».

Он бросил записку в огонь. В доме у Филимонова

ив трактире все говорили об убийстве купца. Илья слушал эти рассказы, и они доставляли ему какое-то особенное удовольствие. Нравилось ходить среди людей, расспрашивать их о подробностях случая, ими же сочинённых, и чувствовать в себе силу удивить всех их, сказав:

«Это я сделал!..» Некоторые хвалили его ловкость и храбрость, иные

сожалели о том, что он не успел взять всех денег, другие опасались, как бы он не попался, и никто не жалел купца, никто не сказал о нём доброго слова. И то, что Илья не видел в людях жалости к убитому, вызывало в нём злорадное чувство против них. Он не думал о Полуэктове, а лишь о том, что совершил тяжкий грех

ивпереди его ждёт возмездие. Эта мысль не тревожила его: она остановилась в нём неподвижно и стала как бы частью его души. Она была как опухоль от удара, — не болела, если он не дотрагивался до неё. Он глубоко верил, что настанет час и — явится наказание от бога, который всё знает и законопреступника не простит. Эта спокойная, твёрдая готовность принять возмездие во

196

всякий час позволяла Илье чувствовать себя почти спокойно. Он только более придирчиво стал отмечать

влюдях дурное. Стал угрюмее, сосредоточенней, но так же, как раньше, с утра до вечера ходил по городу с товаром, сидел в трактирах, присматривался к людям, чутко слушал их речи. Однажды, вспомнив о деньгах, зарытых на чердаке, он подумал, что надо их перепрятать, но вслед за тем сказал себе:

«Не надо. Пускай лежат там... Будет обыск и найдут их — сознаюсь!..»

Но обыска не было, к следователю его всё не требовали. Позвали только на шестой день. Перед тем, как идти в камеру, он надел чистое бельё, лучший свой пиджак, ярко начистил сапоги и нанял извозчика. Сани подскакивали на ухабах, а он старался держаться прямо и неподвижно, потому что внутри у него всё было туго натянуто и ему казалось — если он неосторожно двинется, с ним может случиться что-то нехорошее. И на лестницу в камеру он вошёл не торопясь, осторожно, как будто был одет в стекло.

Следователь, молодой человек с курчавыми волосами и горбатым носом, в золотых очках, увидав Илью, сначала крепко потёр свои худые белые руки, а потом снял с носа очки и стал вытирать их платком, всматриваясь

влицо Ильи большими тёмными глазами. Илья молча поклонился ему.

—Здравствуйте! Садитесь... сюда вот...

197

И он движением руки показал ему на стул у большого стола, покрытого малиновым сукном. Илья сел и осторожно локтем отодвинул какие-то бумаги, лежавшие на краю стола. Следователь заметил это, вежливо убрал бумаги, а потом сел за стол против Ильи и молча начал перелистывать какую-то книгу, исподлобья поглядывая на Лунёва. Это молчание не понравилось Илье, и он, отвернувшись от следователя, стал осматривать комнату, первый раз видя такое хорошее убранство и чистоту. На стенах висели портреты в рамах, картины. На одной был изображён Христос. Он шёл задумчиво, наклонив голову, печальный и одинокий, среди каких-то развалин, всюду у ног его валялись трупы людей, оружие, а на заднем плане картины поднимался чёрный дым что-то горело. Илья долго смотрел на эту картину, желая понять, что это значит, и ему даже захотелось спросить об этом, но как раз в ту минуту следователь шумно захлопнул книгу. Илья вздрогнул и взглянул на него. Лицо следователя стало сухим, скучным, а губы у него смешно оттопырились, точно он обиделся на что-то.

—Ну-с, — сказал он, постукивая пальцами по столу, — Илья Яковлевич Лунёв, — так?

—Да...

—Вы догадываетесь, зачем я вас позвал?

—Нет, — ответил Илья и снова мельком взглянул на картину. В комнате было тихо, чисто, красиво, — никогда ещё Лунёв не видал такой чистоты и так много красивых вещей. От следователя пахло чем-то прият-

198

ным. Всё это развлекало Лунёва, успокаивало его и вызывало в нём завистливые думы:

«Ишь как живёт... Должно быть, выгодно воров

иубиец ловить... Сколько ему жалованья платят?»

—Нет? — повторил следователь, как бы удивлённый чем-то. — А разве Олимпиада Даниловна вам ничего не сообщала?

—Нет, я её давно уже не видал.

Следователь откачнулся на спинку кресла и опять смешно вытянул губы.

—А как давно?

—Н-не знаю... Дён... восемь, девять, пожалуй...

—Ага! Так-с... А что, скажите, часто вы у неё встречали старика Полуэктова?

—Это убитого-то?.. — спросил Илья, взглянув

вглаза следователя.

—Вот, вот! Его...

—Не встречал никогда...

—Никогда?! Мм...

—Никогда...

Следователь кидал вопросы быстро, небрежно, а когда Илья, отвечавший не торопясь, особенно замедлял ответ, чиновник нетерпеливо стучал пальцами по столу.

— Вам было известно, что Олимпиада Даниловна жила на содержании Полуэктова? — неожиданно спросил он, глядя через очки в глаза Илье.

Лунёв покраснел под этим взглядом, — ему стало обидно.

199

—Нет, — глухо ответил он.

—Да-с, она жила у него на содержании, — повторил следователь раздражающим голосом. — По-моему, это — нехорошо! — добавил он, видя, что Илья не собирается ответить ему.

—Чего уж хорошего! — негромко сказал Илья.

—Не правда ли?

Но Илья снова не ответил.

—А вы давно знакомы с ней?

—Больше года...

—Значит, познакомились до её знакомства с Полуэктовым?

«Умная ты собака!» — подумал Илья и спокойно ответил:

—Как я могу это знать, ежели того, что она... с покойником жила, не знал?

Следователь сложил губы трубочкой, посвистал и начал просматривать какую-то бумагу. А Лунёв вновь уставился на картину, чувствуя, что интерес к ней помогает ему быть спокойным. Откуда-то донёсся весёлый, звонкий смех ребёнка. Потом женский голос, радостный

иласковый, протяжно запел:

Зои-нь-ка, ма-ти-нька, ду-си-нька, лю-би-нька!..

—Вас, кажется, очень занимает эта гравюра? — раздался голос следователя.

—Куда это Христос идёт? — тихо спросил Илья. Следователь посмотрел в лицо ему скучными, разо-

чарованными глазами и, помолчав, сказал:

200