Трое

—А ну тебя, с книгами! Ты вот что скажи: с чего это отец твой на меня зверем смотрит?

Но то, что совершалось в действительности, не задевало внимания Якова. В ответ на вопрос товарища он

снедоумением вытаращил глаза и осведомился:

—А что? Я ничего не знаю. Слышал я раз, — дяде твоему он говорил, что-то вроде того, будто ты фальшивыми деньгами торгуешь... да ведь это так он, зря...

—А ты почему знаешь, что зря? — с улыбкой спросил Илья.

—Ну, что там? Какие деньги? Ерунда всё!.. — И, махнув рукой, Яков задумался. — Поговорить-то нет у тебя время? — спросил он через минуту, оглядывая товарища блуждающими глазами.

—Про книгу?

—Да-а... Тут одно место понял я, — фу, фу, фу-у, брат ты мой...

И философ сделал такую гримасу, точно обжёгся чем-то горячим. Лунёв смотрел на товарища как на чудака, как на юродивого. Порою Яков казался ему слепым и всегда — несчастным, негодным для жизни. В доме говорили, — и вся улица знала это, — что Петруха Филимонов хочет венчаться со своей любовницей, содержавшей в городе один из дорогих домов терпимости, но Яков относился к этому с полным равнодушием. И, когда Лунёв спросил его, скоро ли свадьба, Яков тоже спросил:

—Чья?

—Отца твоего...

211

—А! Кто его знает... Вот бесстыдник! Нашёл жену — тьфу!

—А ты знаешь, что у неё сын есть — большой уж,

вгимназии учится?

—Нет, не знал, — а что?

—Так... наследник будет твоему отцу...

—Ага! — равнодушно сказал Яков. И вдруг оживился. — Сын? Это на пользу мне, пожалуй, а? Вот бы отец-то мой этого бы самого сына-то да за буфет и определил! А меня — куда хочу!.. Вот бы...

И, предвкушая свободу, Яков смачно щёлкнул языком. Лунёв посмотрел на него с сожалением и сказал с усмешкой:

—Верно говорится, что глупому чаду — морковку надо, а дай хлеба ему не подставит суму. Эх ты! Не придумаю я, как жить будешь?

Яков насторожился, выкатил глаза и быстрым шёпотом поведал:

—Я думал про это! Прежде всего надо устроить порядок в душе... Надо понять, чего от тебя бог хочет? Теперь я вижу одно: спутались все люди, как нитки, тянет их в разные стороны, а кому куда надо вытянуться, кто к чему должен крепче себя привязать — неизвестно! Родился человек — неведомо зачем; живёт — не знаю для чего, смерть придёт — всё порвёт... Стало быть, прежде всего надо узнать, к чему я определён... во-от!..

—Эк ты въелся в эти рассуждения твои, — напряжённо сказал Лунёв. — И какой в них толк?

212

Он чувствовал, что теперь тёмные речи Якова задевают его сильнее, чем прежде задевали, и что эти слова будят в нём какие-то особые думы. Ему казалось, что ктото чёрный в нём, тот, который всегда противоречил всем его простым и ясным мечтам о чистой жизни, теперь с особенной жадностью вслушивается в речи Якова и ворочается в душе его, как ребёнок в утробе матери. Это было неприятно Илье, смущало его, казалось ему ненужным, он избегал разговоров с Яковом. Но отвязаться от товарища было нелегко.

—Какой толк? Самый простой. Без этого — как без

огня.

—Ты, Яков, вроде старика — скушно с тобой.

Исвинья ищет удачи, а человек — тем паче, как говорится.

После этих разговоров он чувствовал себя так, точно много солёного поел: какая-то тяжкая жажда охватывала его, хотелось чего-то особенного. К его тяжёлым, мглистым думам о боге примешивалось теперь что-то ожесточённое, требовательное.

«Всё видит, а — допускает!..» — думал он хмуро, чувствуя, что душа его заплуталась в неразрешимом противоречии. Шёл к Олимпиаде и в её объятиях прятался от своих дум, тревог.

Изредка посещал он и Веру. Весёлая жизнь постепенно засасывала эту девушку в свой глубокий омут. Она с восторгом рассказывала Илье о кутежах с богатыми купчиками, с чиновниками и офицерами, о тройках,

213

ресторанах, показывала подарки поклонников: платья, кофточки, кольца. Полненькая, стройная, крепкая, она с гордостью хвасталась тем, как её поклонники ссорятся за обладание ею. Лунёв любовался её здоровьем, красотой и весельем, но не раз осторожно замечал ей:

—Завертитесь вы, Верочка, в этой игре...

—А — так что? Туда мне и дорога... По крайней мере — с шиком. Взяла сколько умела, и — кончено!

—А — Павел?..

Её брови вздрагивали, и веселье исчезало.

—Отошел бы он от меня... Трудно ему со мной... Напрасно он мучается... Я уж не остановлюсь, — попала муха в патоку...

—Не любите его? — спросил Илья.

—Его нельзя не любить! — совершенно серьёзно возразила она. — Он удивительный!

—Так — что же? Жили бы с ним...

—Это чтобы на шее у него седеть? Ведь он едва для себя хлеба добивается, как же ему содержать меня? Нет, мне его жалко...

—Смотрите, худа не было бы... — предупредил её Лунёв однажды.

—Ах, господи! — воскликнула Вера с досадой. — Ну как же быть? Неужели я для одного человека родилась? Ведь всякому хочется жить весело... И всякий живёт как ему нравится... И он, и вы, и я.

—Н-ну, это не так! — угрюмо и вдумчиво сказал Илья. — Живём мы... но только не для себя...

214

—А для кого же?

—Вы вот — для купцов, для кутил разных...

—Я сама — кутила! — сказала Вера и весело расхохоталась.

Лунёв уходил от неё с грустью. Павла он встречал за это время раза два, но мельком. Заставая товарища

уВеры, Павел хмурился, злился. Он сидел при Лунёве молча, стиснув зубы, и на его худых щеках загорались красные пятна. Илья понимал, что товарищ ревнует его, и ему это было приятно. Но в то же время он ясно видел, что Грачёв влез в петлю, из которой вряд ли вывернется без ущерба для себя. И, жалея Павла, а ещё больше Веру, он перестал ходить к ней. С Олимпиадой он вновь переживал медовый месяц. Но и сюда врывался холодок, от которого у Ильи щемило сердце. Иногда среди разговора он вдруг угрюмо задумывался. Тогда Олимпиада говорила ему ласковым шёпотом:

—Милый! А ты не думай... Мало на свете людей,

укоторых руки-то чистенькие...

—Вот что, — сухо и серьёзно отвечал ей Лунёв, — прошу я тебя, не заводи ты со мной разговора об этом! Не о руках я думаю... Ты хоть и умная, а моей мысли понять не можешь... Ты вот скажи: как поступать надо, чтобы жить честно и безобидно для людей? А про старика молчи...

Но она не умела молчать о старике и всё уговаривала Илью забыть о нём. Лунёв сердился, уходил от неё. А когда являлся снова, она бешено кричала ему, что он

215

её из боязни любит, что она этого не хочет и бросит его, уедет из города. И плакала, щипала Илью, кусала ему плечи, целовала ноги, а потом, в исступлении, сбрасывала с себя одежду и, нагая стоя перед ним, говорила:

—Али я не хороша? Али тело у меня не красивое?.. Каждой жилочкой люблю тебя, всей моей кровью люблю, — режь меня — смеяться буду...

Голубые глаза её темнели, губы жадно вздрагивали,

игрудь, высоко поднимаясь, как бы рвалась навстречу Илье. Он обнимал её, целовал, сколько силы хватало, а потом, идя домой, думал: «Как же она, такая живая

игорячая, как она могла выносить поганые ласки старика?» И Олимпиада казалась ему противной, он с отвращением плевал, вспоминая её поцелуи. Однажды, после взрыва её страсти, он, пресыщенный ласками, сказал ей:

—А ведь с той поры, как я старого чёрта удушил, ты меня крепче любить стала...

—Ну да, — а что?

—Та-ак. Смешно мне подумать... есть эдакие люди...

им тухлое яйцо слаще свежего кажется, а иные любят съесть яблоко, когда оно загнило... Чудно!..

Олимпиада взглянула на него мутными глазами, лениво улыбнулась и не ответила.

Как-то раз, когда Илья, придя из города, раздевался, в комнату тихо вошёл Терентий. Он плотно притворил за собою дверь, но стоял около неё несколько секунд, как бы что-то подслушивая, и, тряхнув горбом, запер дверь

216

на крюк. Илья, заметив всё это, с усмешкой поглядел на его лицо.

—Илюша! — вполголоса сказал Терентий, садясь на стул.

—Ну?

—Развелись тут про тебя разные слухи... Нехорошо говорят...

И горбун тяжело вздохнул, опустив глаза.

—А как, примерно? — спросил Илья, снимая са-

поги.

—Да... кто — что... Одни — будто ты к делу этому коснулся... Купца-то задавили... Другие — будто фальшивой монетой промышляешь ты...

—Завидуют, что ли? — спросил Илья.

—Ходят сюда разные... подобные тайной полиции...

вроде как бы сыщиков... И всё Петруху расспрашивают про тебя...

—Ну и пусть стараются, — равнодушно сказал

Илья.

—Это — конечно. Что нам до них, коли мы за собой никакого греха не знаем?

Илья засмеялся и лёг на постель.

—Теперь они уже перестали... не являются! Только — сам Петруха начал... — смущённо и робко говорил Терентий. — Ты бы, Илюша, на квартирку куда-нибудь съехал — нашёл бы себе комнатёнку и жил?.. А то Петруха говорит: «Я, говорит, тёмных людей в своём доме не могу терпеть, я, говорит, гласный человек...»

217

Илья повернул к дяде лицо, потемневшее от злости,

игромко сказал:

—Ежели его лаковая рожа мила ему, — молчал бы! Так и скажи... Услышу я неуважительное слово обо мне — башку в дресву разобью. Кто я ни есть — не ему, жулику, меня судить. А отсюда я съеду... когда захочу. Хочу пожить с людьми светлыми да праведными...

Горбун испугался гнева Ильи. Он с минуту молчал, сидя на стуле, и, тихонько почёсывая горб, глядел на племянника со страхом. Илья, плотно сжав губы, широко раскрытыми глазами смотрел в потолок. Терентий тщательно ощупал взглядом его кудрявую голову, красивое, серьёзное лицо с маленькими усиками и крутым подбородком, поглядел на его широкую грудь, измерил всё крепкое и стройное тело и тихо заговорил:

—Молодец стал ты!.. В деревне девки за тобой стадами бегали бы... Н-да... Зажил бы ты там хорошо-о! Я бы деньжонок тебе добыл... Открыть бы тебе лавочку да на богатой и жениться!.. И полетит твоя жизнь, как санки под гору.

—А может, я хочу на гору? — сумрачно сказал Илья.

—А конечно, — на гору! — быстро подхватил Терентий. — Ведь это я так сказал — лёгкая, мол, жизньто будет. Ну, а пойдёт она в гору.

—А с горы куда? — спросил Илья.

Горбун взглянул на него и засмеялся дребезжащим смехом. Он снова начал что-то говорить, но Илья уже не слушал его, вспоминая пережитое и думая как всё это

218

ловко и незаметно подбирается в жизни одно к другому, точно нитки в сети. Окружают человека случаи и ведут его, куда хотят, как полиция жулика. Вот — думал он уйти из этого дома, чтобы жить одному, — и сейчас же находится удобный случай. Он с испугом и пристально взглянул на дядю, но в это время раздался стук в дверь,

иТерентий вскочил с места.

—Да ну, отпирай, — сердито и громко сказал Илья.

Когда горбун снял крючок, на пороге явился Яков

сбольшой рыжей книгой в руках.

—Илья, идём к Машутке! — оживлённо сказал он, подходя к постели.

—Что с ней такое? — быстро спросил Илья.

—С ней? Не знаю... Её дома нет...

—Куда это она по вечерам шляться стала? — спросил горбун нехорошим голосом.

—Она с Матицей ходит, — сказал Яков.

—Ну, хорошего с ней не выходит, — медленно проговорил Терентий.

Яков схватил Лунёва за рукав и дёргал его.

—Ты что — с цепи сорвался? — сказал Лунёв.

—Знаешь — а ведь она и есть — чёрная магия, не иначе! — вполголоса говорил Яков.

—Кто? — надевая валенки, спросил Илья.

—Эта самая книга... ей-богу! Вот увидишь... идём! Прямо говорю — чудеса! — продолжал Яков, ведя за собой товарища по тёмным сеням. — Даже страшно читать!.. Ну, только тянет она к себе, как в омут...

219

Илья чувствовал волнение товарища, слышал, как вздрагивает его голос, а когда они вошли в комнатку сапожника и зажгли в ней огонь, он увидал, что лицо

уЯкова бледное, а глаза мутные и довольные, как

упьяного.

—Ты выпил, что ли? — спросил он, подозрительно приглядываясь к Якову.

—Я? Нет, сегодня ни капли... Я ведь теперь не пью...

так разве, для храбрости, когда отец дома, рюмки дветри хвачу! Боюсь отца... Пью только такое, которое не пахнет водкой... Ну, — слушай!

Он с треском уселся на стул, раскрыл книгу, низко наклонился над ней и, водя пальцем по жёлтой от старости толстой бумаге, глухо, вздрагивающим голосом прочитал:

—«Глава третия. О первобытии человеков» — слушай!

Вздохнув, он поднял кверху левую руку, а палец правой передвигая по странице, громко начал читать:

—«Повествуют, что первое человеков бытие — якоже свидетельствует Диодор — у добродетельных мужей», — слышишь? — у добродетельных! — «иже о естестве вещей написаша — сугубое бе. Нецыи бо мняху яко не создан мир и нетленен и род человеческий без всякаго бе начала пред веки...»

Яков поднял голову от книги и, потрясая рукою в воздухе, шёпотом сказал:

—Слышишь? Без на-ча-ла!..

220