Современное неомифологическое сознание. Научное издание

синтезирующей способности – воображению, созидающему универсум духа. Воображение – эмоциональная способность, она создает фантастический мир по «велению сердца», согласно желаниям, устремлениям и надеждам человека. Как отмечает Элфорд, романтики заменили разум воображением, истолковав последнее как духовную и интеллектуальную силу (48,6). Однако воображение не является дополнением иронии, это ее оборотная сторона, или то мифологическое состояние сознания, в которое выводит ирония.

Наличие двух взаимосвязанных функций романтической иронии позволяет точнее определить ее специфику. Ф.Шлегель, подчеркивая момент свободы, проистекающий из обеих функций, называет романтическую иронию сократовской. Сократовская мудрость состоит в свободе суждений и поступков, в возможности возвыситься над мирской жизнью. Ирония Сократа – отголосок мудрости бессмертных богов, никогда не принимающих жизнь всерьез. Это божественное превосходство над жизнью Шлегель считает сутью романтической иронии. Ирония Сократа и ирония романтиков являются актом свободы личности.

Но за сходством есть и принципиальное различие: в иронии Сократа отсутствует внутреннее, «умственное» восполнение действительной жизни; внутренний «демон» философа лишь удерживает его от ложных суждений. Для романтической иронии такое восполнение обязательно, ибо оно предполагает построение смыслового мира человека. Ирония романтиков нацелена на обретение личностью себя, она становится преодолением противоречий в воображении и вызывает смех не столько за счет «травли социального», сколько посредством экзальтации, внутренних исканий в уединенном «Я».

Сосредоточенность романтической личности на себе обусловливает вечно колеблющееся, неустойчивое отношение к действительности, неспособность дорожить чем-то неизменно. Постоянно лишь сознание творческого могущества собственного духа. Романтик не может быть всецело социально активным из-за поглощенности собой, но и гуманистическое усилие в создании законченного идеала личности не оправдывается из-за созерцательной позиции. Эстетический взгляд на жизнь дает лишь временное забытье, но и полный скепсис невозможен из-за предпочтения всему полноты жизни. Лишь воображение ироника оказывается способным удержать все эти противоречия, но и то только тогда, когда оно строится на определенной мере иронического отрицания, стимулирующей позитивную интенцию мифологического творчества.

21

Таким образом, социальная позиция ироника – негативно-критический пафос по отношению к действительности, от активного протеста до пассивного неприятия. Но принципиальная поглощенность романтика собой как всемогущей и единственной непреложной инстанцией смысла делает протест созерцательным, эстетическим, а проект утверждения идеала – мифом о жизни души, или жизненным мифом.

Ирония как способ мифопоэтического мышления

Поставленная романтизмом задача – обретение личностью себя в духовнодеятельной жизни за счет иронического отношения к действительности – сродни перевороту в философии, совершенному Кантом, в результате которого предметом анализа стала активность человеческого сознания. Но в отличие от Канта романтиков интересует не познающий, а переживающий субъект, и ирония действительно как нельзя лучше подходит для решения указанной задачи. Ирония двусмысленна, она позволяет перевернуть все отношения внешнего мира внутрь субъекта, посмотреть на разумные проекты с позиции эмоционально значимых смыслов жизни. Единственным критерием истинности переиначенных отношений становится «жизнь сердца». Внутренние надежды личности, ее страсти и настроения - вот та реальность высшего порядка, от лица которой подвергается сомнению внешний мир, перекраиваются любые устойчивые отношения.

Вымеряя эмпирическую действительность самыми потаенными, глубокими запросами и устремлениями личности, ирония показывает односторонность внешних связей и отношений. В противовес эмпирической действительности она строит особый внутренний мир личности, в котором компенсируются несбывшиеся мечты и желания, ведь перевернутые отношения получают здесь личностный смысл и полностью зависят от воображения ироника. В результате переосмысления, опрокидывающего действительность внутрь субъекта, личность становится, по выражению Гегеля, «бесконечной для себя в своих страданиях, законах, нравственных и правовых установлениях (4,203).

Отсюда в романтизме особое понимание природы и всех устойчивых внешних связей – не о природе как таковой идет речь в романтизме, но ее эмоциональной значимости для человека. Все просматривается сквозь призму личностных чаяний, обретая своего рода одушевленность, и оказывается причастным к абсолютной субъективности. Природа у Вагнера – «природа человеческого сердца, которое заключает в себе любовь и стремление к бесконечному существу» (2, с.179), Бог у

22

Шлегеля – «безмерность индивидуальности, пейзаж у Тернера – «патетическая иллюзия». Переосмысление, наделение всего личностным эмоциональным смыслом означает возведение единичного в ранг всеобщего смысла, и это эмоциональное единство становится реальностью, в которой все соединено линиями «странного значения» (Жан Поль).

Побуждая связать разрозненные фрагменты и односторонние отношения действительности в новое целое, ирония раскрывает себя как деятельность воображения. Воображение пользуется материалом отрицания для восстановления эмпирических явлений в космосе духа, наполненном бесконечным, неисчерпаемым смыслом.

Подоплека воображения у романтиков часто мистифицируется. Преобразуя социальные отношения в мышлении, романтики «теряют» основание духовного мира личности в глубинах субъективности и, как следствие, наделяют постоянно ускользающее средоточие ума загадочностью и таинственностью. В результате работа воображения зиждется на вере в желанный идеал, а не на перспективах его достижения. Так возникает понятие иррациональной интуиции, направляющей деятельность воображения.

Интуиция понимается романтиками как «чувство бесконечного» (де Сталь), «предчувствие грядущего» (Новалис), «предвидение вечности» (Блейк). Представление об интуитивных прозрениях формируется в романтизме под влиянием теософии Беме, Сведенборга, Якоби и оказывается весьма близко к вере или откровению. Несмотря на значение иррациональной интуиции, романтики сознают неразрывную связь воображения и иронии и не слишком отрываются от действительности. Субъект романтиков наполнен культурно-духовной жизнью благодаря взаимосвязи творчества и отрицания, а не погружен всецело в мистическое созерцание. Рожденные им смыслы рефлексивно отточены в культурно-историческом контексте, мифологемы точны и адекватны замыслу романтика.

Выражением неразрывного единства иронии и воображения, а также силой, направленной в глубины субъективности, интенцией к созданию совершенной жизни души, становится скептический энтузиазм, являющий собой «постоянную смену самосозидания и самоуничтожения» (35, с.291). Его назначение состоит в опровержении «пошлых фактов» повседневной жизни и в вытеснении их реальностью фантазии. Как форма иронии скептический энтузиазм проявляется в отрицании всего конечного, ставшего, действительного. Как форма воображения он дает им

23

альтернативу и компенсацию, дерзание, воодушевление, порыв к вечному началу смысла мифологем в глубинах субъективности.

Скептический энтузиазм, например, может быть направлен на обретение любви в противовес отношением утилитаризма. Тогда воображение нацелено на созидание мифологемы «духовного братства» у Шумана, «вечной женственности» у Гете и эротического идеала у Шлегеля. Как энергия мифологического осуществления он может быть понят как чувственная мудрость в противовес практицизму и рассудочности, и тогда создается поэтический мир у Кольриджа, Китса, Леопарди. Наконец, если сделан акцент на мистической интуиции, на вере, то воображение становится истолкованием тайных символов духа, что встречается в поэзии Блейка и в герменевтике Шлейермахера. В любом случае энтузиазм романтиков есть активность сознания личности, противодействующая сковывающим общественным отношениям, желание совершенного бытия, процесс обретения и энергия мифотворчества.

Концепция скептического энтузиазма показывает ход иронии: всякая операция иронического отрицания сопровождается нагнетанием в воображении личности фантастического, сентиментального, мистического, созидающего потенцию для жизни души. (49, с.91) Романтическая ирония представляет собой движение духа, постоянный полет фантазии от мира внешнего к миру внутреннему, переход скептического энтузиазма в экстазы, сны, видения, сладострастие, фантасмагории, мифические образы. Здесь правят чувства, а не разум, а воображение развертывается как «тотальное поглощение эмоций и интеллекта, которое превосходит даже само себя» (55, с.34).

Бесконечное творчество фантастического, движение условного и субъективного в единстве с безусловным и объективным представлением - таков смысл романтической иронии, или работы воображения. Единственным мыслимым пределом неомифологического романтического сознания может стать только «абсолютный синтез абсолютных антитез» (10, с.291), где все исчерпано и осуществлено. Это мир вымысла, или универсум духа, в котором возникают связи причудливые и парадоксальные в сравнении с действительными причинно-следственными отношениями, но всеобщие с точки зрения субъекта.

Учитывая роль иррациональной интуиции, можно сказать, что конструктивность воображения у романтиков скорее «видение», чем построение, предчувствие полноты внутренней жизни, которую невозможно выразить на языке общепринятых понятий. Поэтому романтический универсум в субъективном плане есть «бесконечность бессознательности» (Шеллинг), а по отношению к действительности - скептически

24

переосмысленный мир, «хаос» (Новалис), «мир наизнанку» (Тик), словом, все то, что можно обозначить понятием мифологии, понятым как деятельность воображения по созданию смысла совершенной жизни.

В реальности фантазии все действительное становится шуткой, поскольку считается односторонним, «временным», а все вымышленное - серьезным, ибо полагается вечным и бесконечным смыслом. Иными словами, романтическое воображение строит грандиозный мир мифологической иллюзии, имеющий личностный смысл и несущий скепсис в отношении действительного бытия.

Постоянная смена серьезного и несерьезного, обращение объективного и субъективного, снятие всего действительного, ставшего и одностороннего, непрекращающееся пародирование - таковы основные черты иронии, которые с успехом могут быть отнесены и к характеристике воображения. Романтическая ирония сводит работу воображения к нагромождению иллюзий, к такому синтезу сущего, где единственным законом может быть признана лишь творческая свобода субъекта. Как писал Новалис, «всякий синтез, всякая прогрессия или переход начинаются с иллюзии. Я вижу вне себя то, что во мне, верю, что случилось уже то, что я делаю только сейчас...» (26, с.25). Следовательно, воображение у романтиков, выросшее на почве иронического отрицания, есть игра смысла, фантазии, чувств, порождающая особую мифопоэтическую реальность.

В мире вымысла ирония не только опровергает действительность, но становится обоснованием воображаемого как реального, ибо, открывая путь фантастическому, или мифическому миру, она действует риторически. Не случайно у Шлегеля романтическая ирония представляет собой единство интеллектуальной и риторической иронии, на что обращают внимание Белер и Элфорд.

Суть риторической иронии, как она сложилась у Гегесия, Аристотеля и Цицерона, состоит в убедительности речи на основе использования внелогических приемов и доказательств. Это логика возможного бытия, которая действует вопреки реальному бытию, или независимо от истин разума. Но романтическая ирония, как отмечает Элфорд, идет дальше обычной риторики - это «магический язык», который за счет уничтожения содержания утверждает поэтический абсолют (48,71). Она идет дальше риторического убеждения и выдает вымысел за правду, ложь за истину. Действие романтической риторики приводит к представлению, что «истина бесполезна» (Нодье), что «суеверное есть достоверное» (Брентано).

25

В результате возвышения мира вымысла над действительностью и его риторического обоснования получается, что романтизм, не находя чего-то устойчивого

вдействительности, «предпочитает скорее иллюзию, чем сомнения» (15, с.21) и делает иллюзию не только равноправным действительности смыслом, но и более предпочтительным как более совершенным в глубинах духа творческой и бесконечно могущественной личности. Поэтому можно согласиться с мнением, что смысл романтической иронии в игре (Мюки), как и ее сущность: «Ирония, присущая тем действиям, которые прямо или косвенно обращают внимание на свой статус как на игру, на их иллюзорную природу, есть романтическая ирония» (57, с.73). Игре в смыслы придается статус совершенной жизни души, личностного смысла. Это не иллюзия как деятельность досужего ума, но игра в иллюзорный смысл ради совершенствования и испытания глубин творческого духа, утверждения любого смысла

вкачестве жизни души.

Игровое отношение к миру предполагает раскованность человеческого духа, это способность личности не принимать мир всерьез, руководствоваться чувством, а не разумом. Игра для романтиков - не самоцель, а средство овладения ценностями, проявление духа творчества, а значит, обретение себя в новой, созданной воображением мифологической реальности. В процессе игры материалом построения универсума становятся любые ценности культуры и истории, мифология, народные легенды. Мифы и легенды никогда не берутся романтиками в неизменном виде, а всегда переделываются, наполняясь личностным смыслом, становятся субъективно окрашенными. Так ставится задача создания новой мифологии (Новалис), трансцендентальной поэзии (Ф.Шлегель), всеохватывающего синтеза искусств (Вагнер).

Вымысливание своего Я в результате обыгрывания мифологем и легенд, сновидений и аллегорий и есть новая мифология романтиков. Она мифологизирует личность и создаваемую культуру. Динамический характер воображаемой реальности, ее постоянная текучесть показывают, что суть романтической иронии и нового мифа составляет не просто игра, а обыгрывание и разыгрывание ценностей культуры ради создания новых смыслов жизни личности.

Сопоставляя романтическую иронию с иронией Сократа, можно сказать, что не только как мировоззренческая позиция, но и как способ мышления ирония романтиков существенно отличается. Как известно, Сократ в диалогах принимал точку зрения собеседника и, продолжая его рассуждения, доводил их до логического противоречия,

26

показывая тем самым ложность исходной установки. Ирония Сократа есть, таким образом, введение рассудка в апории с целью отвлечения от ложных суждений, она логична и не терпит односторонности. Романтическая ирония тоже не допускает односторонности, но она алогична и вводит рассудок в иллюзию, в мифологическое конструирование духовных глубин личности.

При выяснении того факта, что иронический способ мышления есть, в сущности, игра воображения, не следует забывать об абсолютизации творческого процесса. Ирония не просто утверждение, открывающее противоположный смысл, она есть непрерывное становление, постоянная творческая работа духа. Это спонтанный процесс, при остановке которого романтический идеал ждет гибель.

Если рассматривать романтический универсум как замкнутую на себя реальность духа, то, безусловно, можно говорить о субъективной диалектике, о постоянном процессе изменения и перехода. Но развития здесь нет, а есть лишь наращивание символического контекста путем втягивания в игру все новых мифологий, образов и представлений. Нет и перехода какой-либо вещи в иное качественное состояние, а есть соединение разрозненных фрагментов, примирение противоположностей – синтез, продиктованный эмоциональным отношением. Эмоциональная жизнь бурлит, страсти накалены, но обрести некое новое качество личности, действительно изменяющее его жизнь во внешнем мире, романтику не дано. Это движение по кругу, самопоглощающая рефлексия. Романтическая ирония акт конечный: отрицание внешнего мира завершается нагнетанием внутреннего. Дальше все может повторяться или вращаться в вихре рефлексии, но развитие прекращается, поскольку нет двойного отрицания, дающего утверждение.

В конечном счете, универсум духа – это мир, где все вещи обладают не бытием, а бесконечным становлением. Однако здесь открывается другой аспект иронии: страстное стремление к духовной полноте, которая никогда не будет осуществлена до конца и оставляет мечту недостижимой, дает известную компенсацию. Это рождает специфическое романтическое умонастроение, не устойчивое по существу.

Ирония как умонастроение

Субъективное настроение, которое охватывает ироника, двойственно. Один полюс – это карнавальное умонастроение, триумф воображения над действительностью, творческая свобода и чувство неограниченности духовных возможностей. Другой – романтическое томление по прекрасному образу фантазии,

27

сознание незавершенности и недостижимости идеала, которое постоянно грозит перейти в трагическое и пессимистическое состояние ума. В романтизме превалирует первое – наслаждение от бесконечной творческой игры артистического духа, в то время, как второе – романтическое томление, имеющее тенденцию перерастания в пессимизм и демоническую чувственность, доминирует в последующей традиции.

Триумф воображения над миром характеризует то высшее расположение духа, которое возникает в результате свободы, достигаемой в игре с ценностями и мифологиями, когда высшей ценностью признается субъект. Триумф воображения не означает прекрасного иллюзорного миропорядка в отличие от «злой» действительности, но влечет господство наслаждения от деятельности духа и возвышение над всем сущим и собой. Вневременное настроение выливается в смятение чувств, бурю страстей и переживаний. Возникает великий фарс романтического духа с его шутливым обращением всех чувств.

Фарс воображения подчеркивает легкость и непринужденность мышления и настроения. Романтик не придает ничему вне себя серьезного значения. Он охвачен чувством того, что в универсуме все возможно. Упоение бьющей через край жизненной энергией выражается внешне в юмористических арабесках мысли, причудах фантазии. Такое состояние можно представить как ребячливость сознания, которое забавляется мечтами и грезами, испытывает головокружение от нагромождения картин, чувств, вздохов, звуков, мифологий. Романтик становится виртуозом эстетического наслаждения.

Однако романтическая прихотливость мысли, несерьезность уравновешивается стремлением к высокому идеалу, томлением по нему, возвышенной серьезностью. Что может объединить многозначительную серьезность и непринужденную легкомысленность, высокое томление и карнавальный фарс? Только явление их случайного синтеза – юмор, остроумие. Это последняя «приправа духа» (Шлегель), высшая степень игры, внезапное изобретение высокого и проницательного ума.

Сущность игры ума усматривается в «духе», и потому творческая работа воображения превращается в духовидение, прозрение тайн сердца. Как и ирония, юмор носит мировой характер. Он творится бессознательно и выражает стихию возвышенных чувств. Как высшая форма иронии юмор не отрицание частностей, а осмеяние действительности в целом, подчеркивание великой антитезы жизни. Юмор действует подобно Гамлету, полагает Жан Поль, он скрывает лицо под маской безумия, доводя до предела свое презрение к действительности.

28

Обратной стороной триумфа и томления оказывается состояние неудовлетворенности, боли и страдания – следствие признания, что радость, достигнутая таким путем, порой сомнительна. Этот скепсис переходит в сплин, тоску, меланхолию, неистовые страсти. Возникает демоническая чувственность, когда творчески всемогущая личность попадает в плен к собственной страсти. Роковая страсть, замкнувшись на себя, обретает характер вечного круговращения без цели и смысла.

Так в романтическое неомифологическое сознание входит архетип возрождения и наполняется особым смыслом. Вагнер описывает возрождение как драму души, когда беспредметный душевный пыл, не находя удовлетворения ни в чем, пожирает сам себя. Это бесконечное становление и умирание страсти указывает на непрестанное возвращение душевного пыла к самому себе (2, с.182), к собственной активности. Архетип возрождения представлен у романтиков как мифологема «вечного возвращения», или «кольцо» у Вагнера, Шопенгауэра и Ницше.

В том разрастании мировой скорби, которая приходит на смену романтическому пафосу, сквозит пессимистическое настроение. Цель и смысл жизни романтика – наслаждение, но сама романтическая позиция делает это недостижимым. Во-первых, личное возвышение над миром ведет к отлучению от людей, а, следовательно, к одиночеству и страданию. Во-вторых, наслаждение всегда мимолетно – оно всякий раз оказывается в прошлом вследствие энтузиазма подняться к более высокому наслаждению. В-третьих, позиция индивидуалиста чревата эгоизмом – часто делая добро себе, человек делает зло другому. Наконец, злое начало человека и неопределенная игра случая, разрушающая проекты, создают бесцельность жизни и беспредельность страданий.

Выражая богатство настроения от триумфа и томления до скепсиса и драмы души, романтическая ирония особым образом окрашивает создаваемый ею универсум духа. Он искрится остроумием, дарит смех, невозможный в действительности. Он также имеет «тень» – предчувствие драмы души.

Мифопоэтический Универсум

Нерасторжимое единство иронического отрицания и символического построения, обращенное на реальность субъективной жизни, не только запускает механизм мифотворчества, но и продуцирует особую мифосимволическую реальность – Универсум духа, центральное место в которой занимают мифы о душе. Это дает толчок

29

формированию неомифологического сознания. Одним из его аспектов является интерес к изучению мифов и вплетение мифологических сюжетов и тем в творчество романтиков.

Вообще теоретическое осмысление мифа и мифологии как таковой своими корнями уходит в античность. Однако говорить о сложившихся теориях мифа представляется возможным только с периода XVIII – XIXвв., когда благодаря романтикам приходит мода на миф, сменив негативное отношение со стороны рационалистов-просветителей (Вольтер, Дидро, Монтескье, Фонтенель и др.) к мифологии как к суеверию и обману. Если Вольтер писал о нелепых «гигантских образах» эпоса и мифа, могущих привлечь внимание дикаря, но оттолкнуть просвещенные души, то с появлением Романтизма возникает не только интерес к мифу, но и попытка понять его роль в жизни древнего человека. В трудах Т.Блэкуэлла в Англии и И.Гердера в Германии, составившим переходный этап от просветительского взгляда к романтическому, миф понимается как выражение древней мудрости и способности человека к целостному, синтетическому восприятию мира, не расколотому аналитическим мышлением.

Этот новый подход к мифу постепенно становится доминирующим в культуре Европы благодаря литературно-теоретическим работам немецких романтиков и философским трудам Ф.Шеллинга. Высокая оценка мифа Шеллингом вытекала из «философии тождества». «Дух» и «природа» по Шеллингу тождественны, и высшее проявление этого тождества есть миф и искусство в силу своей бессознательноинтуитивной природы, запечатлевшие абсолютные, божественные «первообразы».

Миф при этом занимает как бы серединное положение между природой и искусством; обожествляя природные явления посредством фантазии и символики природы, миф «перетекает» в искусство, сам является эстетическим феноменом. Тем самым Шеллинг преодолевает уже ставшее традиционным аллегорическое истолкование мифа в пользу символического. А идея Шеллинга о бессознательном истоке мифотворчества до сих пор остается одной из самых значительных в ряду современных истолкований смысла и функций мифа, а представление о «первообразах» нашло свое развитие в концепции «архетипа» К.Г.Юнга.

Романтический подход к мифу знаменателен еще и тем, что он развертывается на фоне собственного мифотворчества романтиков, стимулирования воображения в русле мифических сюжетов и фантазий. Возможно, именно поэтому для романтиков, прежде всего немецкой школы романтизма, существует уже не единый тип мифа,

30