Современное неомифологическое сознание. Научное издание
.pdfиррациональной природой субъективности и стремлением примирить противоречия созданием личного мифа.
Миф, обращенный к смыслу самоопределения, связан с эмоционально-волевой жизнью личности, потому на нем лежит печать индивидуализма. Он облекается в завершенную форму и приобретает характер символа, выражающего некий закон: он задан как воля у Шопенгауэра и Ницше, как судьба у Шпенглера, вера у Кьеркегора и экзистенция в экзистенциализме. Иронически-символический смысл жизни приватен и лишен сакрального характера. Решение смысложизненных вопросов сквозь призму переживания жизни, эмоционально-волевое реагирование на жизнь снимает конкретноисторический смысл проблем и оставляет их вневременной срез, символический, ведущий к созданию мифологии личности. Цель – отстоять личность перед лицом чуждого, враждебного, обезличенного мира, найти силы жить в условиях неразрешимого трагического конфликта.
В содержательном отношении мифотворчество неклассической философии также отличается от романтического универсума. Ирония романтиков поддерживала мир культуры и истории, противопоставляя его прозе действительности. Теперь ирония уничтожила культурно-историческое и общечеловеческое содержание субъективности. Глубинный смысл таится в спонтанно-иррациональной, эмоционально-волевой жизни личности, окрашенной в пессимистические тона. Поэтому символическое выражение внекультурной жизни далеко выходит за рамки известных мифологических образов и предполагает творчество: не только новую смысловую интерпретацию прежних мифов, но и создание новых.
Ироническая ориентация ума, иррационализм и индивидуализм придают символическому мышлению особый параболический характер. Ирония по отношению к социальной действительности сопровождается преувеличением значения внутренней жизни и последняя задается как глубинный, иррациональный смысл – воля, чувство, страсть. Он требует особого способа постижения, прозрения или конструирования смысла. Возникает гиперболичность и параболичность: мышление стремится к последнему смыслу и никогда не достигает его последнего определения. Смысл превращается в убегающий предел, поддерживающий внутреннюю активность субъекта. В отличие от игры воображения, создающей переполненный смыслом универсум в романтизме, в «философии жизни» и в экзистенциализме смысл оказывается постоянно ускользающим от всякого законченного определения. Всякое
121
определение тут же снимает себя в иронической диалектике, оставляя загадочной перспективу дальнейшего движения в субъект.
Парабола – это слово, витающее возле предмета, загадывающее предмет. Параболичность является результатом того, что ядром символа становится сомнение. Символ тогда – это оформленная в качестве закона ирония. А потому символическое мышление такого рода, вводя образ или понятие, как бы отрицает его полноту и тем самым загадывает новый смысл.
Отсюда и выбор форм мышления: мифотворчество вообще усваивает образносимволический язык, современное мифотворчество исключает из него любую типизацию и конкретно-историческую окраску. Единичное доводится до всеобщего, вневременного. Выражение вечных проблем и тем сквозь призму жизненного опыта личности осуществляется с помощью таких символических форм, как парабола, парафраза, образное сравнение и аллегория, притча и метафора. Они отвечают нацеленности на неисчерпаемую глубину и вскрытие все новых уровней смысла, выражающих бесконечное становление. Они претендуют не столько на логическую последовательность, сколько на иносказательное выражение переживания, умонастроения, спонтанности чувств и мыслей. Символические формы не стремятся к доказательности, а приоткрывают сокровенное содержание, никогда не высказывая до конца. Обозначить понятием - значит исключить проникновение в смысл, в полноту жизни: немая красота природы, как пишет Шопенгауэр, словно глумится над мыслью и посрамляет слово; тишина переполняет сердце, которое с ужасом воспринимает откровение новой истины и усмехается, когда уста что-либо изрекают среди этой красоты. Ницше, например, противостоя духу системности прежних философских учений, уповающих на логику разума, резко критикует разумные проекты и системы, которые обладают императивным характером, объективностью, законченностью и догматизмом. Стиль науки – изложение, логический метод, объективность – Ницше называет тартюфством, тогда как «настоящая мысль приходит внезапно и носит афористический характер».
В виду того, что обозначаемая символами субъективная реальность иррациональна, символический язык функционально своеобразен. Его назначение заключается в аргументации отрицательным путем. Внешне образы-символы выступают как неожиданные сопоставления, противоречивые суждения, оставляющие невыразимыми глубины субъективности. У Кьеркегора, например, притчи и параболы всегда полемичны и как «способ обращения понятий» заставляют разум метаться в
122
поисках чего-то определенного в неисчерпаемых глубинах смысла. Поэтому гносеологической функцией парабол и парафраз становится введение рассудка в апории.
В этом отношении символический язык Ницше и Кьеркегора действует подобно иронии Сократа. Правда, ориентация здесь различная. При общем принципе «познай самого себя» у Сократа цель иронии – обнаружение общезначимой истины путем опровержения ложного мнения, у Кьеркегора и Ницше цель иронических парафраз состоит в обнаружении истины «для себя» путем опровержения общезначимого. Раскрытие сути основополагающих символов через дополнительные рассуждения, притчи, аллегории во многом опирается на личный опыт философов. Интерпретация образов в личностном, интимном контексте придает им характер игры, что указывает на романтическое происхождение современного мифотворчества. Но если романтики не скрывали личностных, субъективных мотивов своих построений, то неомифологическое сознание преподносит их как онтологические характеристики жизни (Ницше), культуры и истории (Шпенглер), реальности сознания (экзистенциализм).
Появляется ряд образов, несущих эмоциональное содержание, которое может быть прояснено только включением в мифологический контекст. Например, традиционная философская категория «бытие» заменяется понятием «жизнь». Она обнаруживает себя, одновременно скрываясь, как все таинственное и недосказанное, в таких характеристиках, как «злая», «лукавая», «непостижимая». Символ сверхчеловека раскрывается посредством метафор «молния», «безумие», «мост». Притчи, параболы, парафразы позволяют выразить квинтэссенцию трагического состояния ума. Поэтому в субъективном плане символический образ оказывается порой более емким, чем все логические построения.
Так доктрина пессимизма у Шопенгауэра буквально сконцентрирована в мифологическом представлении страданий социально активного человека, который прикован к вертящемуся колесу Иксиона, постоянно черпает все решетом Данаиды. Подобно этому трагическая ирония Ницше облекается в параболу amor fati. Пантрагическое умонастроение Кьеркегора концентрируется в образе «несчастнейшего», кризис веры Унамуно – в образе Дон-Кихота, чувство абсурда Камю
– в образе Сизифа.
Понятийно-логическое мышление, переплетающееся с образно-метафорическим мышлением, нацелено на выражение самой общей идеи о смысле субъективной
123
реальности, о жизни. Сплав образа и понятия объясняет преимущественное развитие мифа в области философии и искусства. Ориентация на мифотворчество столь существенно изменяет философское мышление, что язык изложения часто (к примеру, у Ницше, Кьеркегора) далек от привычных философских понятий.
Мифотворчество носит не наивно-бессознательный, а рефлектированный характер. Поиск мифического основания субъективности, в котором бы содержалось явное выражение желания совершенства, подлинности, телесности, получающего начальный символический опыт в форме бодрствующей психики, приводит к неомифологическому образу «героя». Сверхчеловек Ницше, Орфей и Нарцисс Маркузе, «единственный» Кьеркегора, Сизиф Камю. На первый план выходит страдание существования. Мифологема страдания получает окончательное оформление в философии экзистенциализма. Экзистенциализм, который принимает страсть и страдания индивида в качестве истины его существования, впитал в себя пессимизм от мифа о «гибели мира» Шопенгауэра и соблазн Ницше заполнить «пустую» жизнь иллюзорным смыслом. Но главное – то понимание субъективной реальности, к которой подвел Кьеркегор на пути создания трагической иронии и мифологии страсти. Кьеркегор сделал миф индивидуальным, приватным, всецело отнесенным к одному человеку – миф о «единственном». В зависимости от основного тона трагического переживания (страсть, страдание, абсурд), мифологема играет разными оттенками: от героя смирения и веры до героя страдания и абсурда.
В результате работы иронии в экзистенциалистском мифотворчестве конструируется субъективная реальность, для которой отрицание становится законом, способом существования индивидуальной страсти. Признание индивидуальной субъективности в качестве «подлинного» бытия неизбежно приводит к парадоксу в решении моральных проблем. Парадокс не только выражает иронию, перешедшую в отрицательную диалектику, но и становится символом вечной трагедии души, отторгнутой от мира и самой себя, средоточием мифа о субъективности. Так в ходе эволюции романтической иронии она не только изменяется и дифференцируется под влиянием трагического видения, но и форма ее отделяется от символа. Символ же, в свою очередь, переходит в художественно-образный и философский миф о личностной идентичности. В конечном счете, интенция неомифологического сознания достигает цели – легитимизирует личность как средоточие уникального смысла.
Неомифологическое сознание эпохи постмодерна тоже связано с понятием субъективности в контексте тотального скепсиса и иронии. Однако ирония уже
124
направлена против личностного смысла. Это выражено в тезисе о «смерти субъекта». Однако не следует слишком буквально прочитывать данный тезис. Для философии и литературы в ситуации постмодерна трансформируется и «умирает» не субъективность, а смысл. Постмодерн видит историю, истину, философию только как слово, как историю прочтения текста. От эстетической субъективной онтологии неомифологическое сознание обращается к дискурсу знаков удовлетворенного желания. Телесность и текстуальность гипертрофируются, а философия сводится к поэтике и стилистике. Человек должен сложить знаки желания, текстуально выразить телесность. Символ существует в роли знака, а знаком удовлетворенного желания является широко понимаемый текст.
Неомифологическое сознание эпохи постмодерна живет не мифом, а мифологизмом, дискурсом желания. Иногда оно желает выразить глубину «нулевого смысла» бытия личности. И это тоже вопрос заботы о своем бытии в мире.
125
Литература
1.Бодрийар Ж. Забыть Фуко. СПб., 2000
2.Вагнер Р. Избранные работы. М., 1978
3.Гайденко П.П. Проблема времени в онтологии М.Хайдеггера. // Философия марксизма и экзистенциализм. М., 1971
4.Гегель Г.В.Ф. Эстетика. В 4 т. М., 1968-1971, т. 1
5.Жан Поль. Приготовительная школа эстетики. М., 1981
6.Жене Ж. Кэрель // Четыре шага в бреду. СПб., 2000
7.Камю А. Избранное. М., 1988
8.Камю А. Посторонний. // Избранное. М., 1986
9.Камю А. Бунтующий человек. // Философские науки, 1989, 7
10.Кереньи К. Дионис. М., 2007
11.Киссель М.А. Философская эволюция Ж.-П.Сартра. Л., 1976
12.Киркегор С. Несчастнейший. // Северные сборники. Кн. 4. СПб., 1908
13.Киркегор С. Наслаждение и долг. Спб., 1894
14.Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М., 1995
15.Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980
16.Литературная теория немецкого романтизма. Л., 1936
17.Мальро А. Голоса безмолвия. // Писатели Франции о литературе. М., 1978
18.Мальро А. Зеркало лимба. М., 1989
19.Маркузе Г. Эрос и цивилизация. М., 1995
20.Немецкая романтическая повесть. Т.1-2 . М., 1935, т.1
21.Ницше Ф. Так говорил Заратустра. СПб., 1911
22.Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Собр. Соч. т.2. М., 1903
23.Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М., 1906
24.Ницше Ф. Воля к власти. Собр. Соч. в 9 т. Т. 9
25.Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки. Собр. Соч. т.1, М., 1912
26.Новалис. Фрагменты. М., 1914
27.Подорога В. Словарь аналитической антропологии // Логос. 1999, № 2
28.Сартр Ж.-П. Бытие-для-себя. // Эстетические ценности в системе культуры. М., 1986
29.Сартр Ж.-П. Тошнота. // Иностранная литература. М., 1989, 7
30.Унамуно М.де. Избранные работы. В 2-х т. Т.1, М., 1981
31.Фолкнер У. Статьи, речи, интервью, письма. М., 1986
126
32.Фрейд З. Влечения и их судьба. М., 1999
33.Хайдеггер М. Письмо о гуманизме // Проблема человека в западной философии. М., 1988
34.Шеллинг Ф.В.И. Философия искусства. М., 1966
35.Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т 1. М, 1998
36.Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т 2. М., 1998.
37.Шопенгауэр А. Мир как воля и представление.
38.Шопенгауэр А. Полн. собр. соч., т.1
39.Шпенглер О. Закат Европы. Т.1, М., Пг., 1923
40.Шпенглер О. Пессимизм ли это? М., 1922
41.Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии. М., 1996
42.Элиаде М. Аспекты мифа. М., 2001
43.Эстетика американского романтизма. М., 1977
44.Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. М., 1994
45.Юнг К.Г. Символ и архетип.М., 1996
46.Юнг К.Г. Ответ Иову. М., 1997
47.Юнг К. Душа и миф. Шесть архетипов. Киев, 1996
48.Alford S.E. Irony and the Logic of the romantic Imagination. N. Y., 1994
49.Behler Е. Klassische Ironie, Romantische Ironie, Tragische Ironie. Zum Ursprung dieser Begriffe. Darmstadt, 1981
50.Glicksberg Ch. The ironic vision in modern literature. The Hague, Nijhoff., 2002
51.Herbert R. Two of Kierkegaard s Uses of Paradox. // Philosophical Review, 1961, v. 70
52.Kierkegaard S. Concluding Unscientific Postscript. Princeton, 1987
53.Kierkegaard S. The concept of irony with constant reference to Socrates. L., 1986
54.Kierkegaard S. Fear and trembling. A dialectical lyric. Princeton, 1961
55.Martin M. The Triumph of Wit. Oxford, 1974
56.Mellor A.K. Еnglish romantic Irony. Саmbridge-L., 1980
57.Muecke D. C. Irony and the ironic. N. Y., 1982
58.Muller G.E. Solgers Aesthetics - A Key to Hegel Irony and Dialectics. Durham., 1964
59.Thomas J. H. Subjectivity and paradox. Oxford, 1977
60.Henning F. Kierkegaard, the myths and their origins. New Haven, L. 1980.
127