Символ и сознание. (Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке). Монография

от редакторов

мент машинописного варианта «Символа и сознания» начинают расходиться сначала по Москве, а потом и по стране.

Философский труд не может закончиться и опредметиться в письме, тем более труд, связанный со столь кардинальной попыткой метатеоретического описания сознания, которую предпринимают М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорский. Ни один из текстов, которые сведены вместе в этой книге, не может считаться окончательным, но каждый из них есть реализация инварианта.

Эти реализации мы попытались представить в системе сносок и примечаний. Постраничные примечания, помеченные в тексте звездочками, принадлежат авторам. В качестве редакторских использованы концевые сноски трех типов: сноски первого типа — [1] — показывают различия рукописи и иерусалимского издания, второго — {1} — позднейшую работу М.К. Мамардашвили над текстом рукописи, третьего — <С. 1> — отсылают к тексту соответствующей страницы московского издания и ставятся в начале измененного или удаленного фрагмента.

Текст иерусалимского издания по сравнению с машинописным вариантом Мамардашвили отличается стилистической правкой, ряд фрагментов в нем отсутствует, но есть и новые. Особенно серьезным изменениям подверглись §§ 3 и 4 Приложения ко второй главе.

Впоследующем московском издании текст 1982 года был заново стилистически переработан и частично сокращен. Так, было исключено приложение ко второй главе. Кроме того, изменились интерпретации или семантические акцентуации некоторых, в том числе и ключевых, понятий. Например, к трем основным постулатам символологии прибавился четвертый (с изменением нумерации).

Впримечаниях мы постарались продемонстрировать, с одной стороны, купюры, сделанные в тексте, с другой — появившиеся

внем новые интерпретации.

Исправления и дополнения, внесенные в текст, даны с пометой [испр.], [вставлено]; купюры, сделанные при преобразовании текста 1982 года в текст 1997 года помечены словами [удалено]; комментарии на полях (в записях М.К. Мамардашвили) обозначаются [на полях]. Фрагменты машинописного текста, не вошедшие в иерусалимское издание, по умолчанию являются удаленными или исправленными на представленный в примечании вариант. Переход от исходного варианта к окончательному показан стрелками.

13

Втексте сохранены выделения семантически важных мест, которые были приняты еще в иерусалимском издании: в целом, разрядка соответствует прерывистому подчеркиванию, а полужирный шрифт — сплошному подчеркиванию в рукописи. В заботе о сохранении структурности и «читаемости» данного свода мы не стали указывать те чисто стилистические изменения, которые претерпевал текст на каждом этапе своей жизни. Филологическая акрибия

вданном случае не соответствовала замыслу издания и, как кажется, установкам самих авторов. Но семантические перемены, даже минимальные, мы старались отразить. За сопоставление текстов, создание системы примечаний и частично редактирование ответственность несет Виктория Файбышенко.

Общее редактирование, а так же исследование истории текста, взял на себя Андрей Парамонов. С согласия А.М. Пятигорского и Е.М. Мамардашвили внесены минимальные стилистические изменения, уточнена разбивка на абзацы и упорядочена пунктуация. Нельзя не отметить огромную работу корректора, выполненную Ч.А. Скруль.

Вприложении к данному изданию представлена статья М.К. Мамардашвили и А.М. Пятигорского «Три беседы о метатеории сознания. (Краткое введение в теорию виджнянавады)», ставшая первым подступом к книге «Символ и сознание».

Таким образом, предлагаемая читателю книга является своего рода фиксацией опыта сознания о сознании, опыта, который развертывался в течение десятилетий и который мы попытались, крайне несовершенно, «свернуть» в систему сносок и примечаний.

Вработе над данной книгой должен был принять участие Владимир Валентинович Калиниченко. Он планировал написать вводную статью, но его работу оборвала смерть. Второго мая 2008 года Владимира Валентиновича не стало.

Мы выражаем признательность Андрею Егорову, В.П. Зинченко, Олегу Никифорову, И.А. Петуховой, А.А. Пузырею и всем, кто помогал нам на том или ином этапе работы.

Мы особенно благодарны Елене Мамардашвили за деятельное участие в подготовке этой книги.

Андрей Парамонов, Виктория Файбышенко Москва, февраль 2009 г.

ОТ АВТОРОВ

Работая над этой книгой, мы шли к своей Теме* с разных сторон,

т.е. от разных предметов, один — от истории европейской философии (прежде всего, от Декарта и Канта), другой — от буддологии (прежде всего, от сутр Большой колесницы и трактатов Асанги)**. Нашу Тему можно было бы назвать таким полупонятным нам самим образом: «Символ — Что? Символ — Чего?». Занимаясь разными вещами, мы часто встречались на пересечениях путей внутренней работы. Тема книги — лишь одно из мест наших встреч. Случайно или не случайно мы оба оказались убежденными в том, что символы — это вещи, а также и в том, что наши психики — это тоже вещи* * *. Стоит ли говорить, что с такими убеждениями в семиотике далеко не уедешь? Но мы и не хотели в ней далеко уехать. Дело в том, что почти всякий нормальный семиотик полагает (или склонен, должен полагать), что почти всякое явление можно рассматривать как знак какого-то другого явления. В этом мы с семиотикой согласны ровно наполовину,

т.е. мы охотно допускаем правомерность такой интенции семиотиков, правомерность их склонности рассматривать мир явлений именно таким образом, а не каким-либо иным. Однако нас отвращает подчеркнутая эпистемологичность такого рассмотрения, ибо нам очень хотелось бы понять: нечто только может рассматриваться как символ, или оно также может быть символом?

* Мы пишем это слово с большой буквы, подражая в этом Роберту Грейвзу, когда он говорил о «Теме» в своей чудной книге «Белая Богиня». Здесь, как и в дальнейшем, никаких ссылок на источники не будет. К сноскам мы будем прибегать только для выражения побочных линий работы в Теме или для отступлений и общих примеров.

** Оба мы совершенно уверены, что есть (не «существует», а «есть»!) одна философия, по-разному выполненная в текстах разных стран, культур, времен и личностей. Просто одна и та же действующая в ней сила вспыхивала в мире как разные имена.

*** Разумеется, каждый может сказать это только о своей психике (если, конечно, захочет). Но поскольку в этом вопросе мы уже договорились, то здесь говорим о наших двух, ни в коем случае не распространяя этого убеждения на психику других людей.

19

символ и сознание

Отсюда первый вопрос Темы: «Символ — Что?». Но если символ — вещь и то, что он символизирует, тоже вещь, то ни о какой онтологии не может быть и речи, а без онтологии тоска берет за горло, ибо что остается? — Теория описания одних вещей как того, что некоторым образом выражает состояние дел в других вещах!* Тогда мы обратились к сознанию, как к тому единственному нечто, что есть не-вещь, т. е. что и «есть», и «есть невещь». В этой онтологической интенции символ «видится» (или «вспоминается») как такая странная Вещь, которая одним своим концом «выступает» в мире вещей, а другим — «утопает» в действительности сознания. Отсюда второй вопрос Темы: «Символ — Чего?». После этого нам стало ясно, насколько далеко мы уехали от семиотики. И факт этого «отъезда» обусловил общий план работы. Сначала излагается метатеория сознания в порядке введения в символизм сознания. Потом — общие соображения о символах как простых или сложных (структурных) фактах в их соотнесении со знанием и пониманием. И наконец, — самые общие соображения о семантике символов, как символов сознания.

Мы глубоко благодарим тех, кто прочтет эту книгу.

М. Мамардашвили, А. Пятигорский Москва — Химки-Ховрино, 1.1973_1.1974

* Включая сюда и психику.

I. МЕТАТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ О СОЗНАНИИ

0. Сознание. Работа с сознанием. Теория и метатеория. Язык. Интерпретация

Введем прежде всего несколько понятий, имеющих значение для анализа сознания как такового — независимо от проблемы, являющейся конечной целью нашего исследования, — проблемы символов как особых выражений жизни сознания. Это понятия «сфера сознания», «состояние сознания» и «структура сознания», необходимые, как нам кажется, для подступа к соответствующей теории.

Но еще раньше имело бы смысл пояснить скую и метатеоретиче скую, по сути дела, природу той

необходимости, какая вообще заставляет обращаться к сознанию и им заниматься. Проблема сознания имеет совершенно самостоятельный прагматический аспект, и при рассмотрении ее именно

вэтом аспекте она может быть условно обособлена, отчленена от проблем психологии, эпистемологии и лингвистики, имеющих по преимуществу теоретический характер. Но и прагматической она является не в том же смысле, в каком нам являются другие, чисто практические проблемы жизни человека. Дело в том, что само отношение к факту, что «у меня есть какое-то сознание», и работа с этим отношением представляют собой как бы особый вид отношения и работы, требующий особого понимания.

Понимание здесь — это не концепция сознания, а условие работы с сознанием. Значит, во-первых, возникает необходимость выделения чего-то, что к самому сознанию не имело, казалось бы, отношения и не рассматривалось как выделение чегото, имеющего отношение к сознанию и работе с ним; во-вторых, это — сама работа с сознанием (не «работа сознания», а «работа с сознанием»), которая и есть совершенно особый источник познания и знания. Говоря иными словами, здесь мы имеем дело с некоторым метасознанием, как с познавательной сферой,

вкоторую мы включаем нечто, что само по себе в сознание не входит. И в данном случае наличие такой познавательной сферы еще ничего не говорит о том, относится ли то, что в нее включено, к сознанию или нет. Важно то, что есть абстрактный интерес к этой проблеме, и сначала надо попытаться понять какое понимание этой

21

символ и сознание

проблемы мы включаем в познание. Потому мы и начинаем наше рассуждение с выяснения природы «ментальной необходимости», которая толкает к такому «пониманию» или к такой «работе».

По-видимому, здесь особую роль играет некоторая внутренняя отрицательная способность, выражающаяся в своего рода «борьбе

ссознанием». Борьба с сознанием означает, что стремлением человека сознание перестает быть чем-то спонтанным, относящимся к природе, автоматически функционирующим. Сознание становится познанием и на это время (слово «время» здесь не имеет физического смысла) перестает быть сознанием и как бы становится метасознанием, — и тогда термины и утверждения этого последнего мы называли бы метатеорией. Иначе говоря, то, что нас с необходимостью толкает к построению теории метасознания, есть необходимость борьбы с сознанием. И задача состоит в том, чтобы, во-первых, определить условия, в которых возникает проблема борьбы с сознанием (и тем самым заложить основу личного их изменения и преодоления человеком, который уже прагматически заинтересовался сознанием), и, во-вторых, раскрыть эту борьбу

ссознанием как являющуюся саму по себе источником познания. Борьба с сознанием вытекает из самого способа существования отдельного человека как сознательного существа и является проявлением этого способа, и в этом смысле это прагматическая проблема, потому что человек наталкивается на нее, какой бы деятельностью он ни занимался. Человек решает эту проблему как проблему

своего способа существования.

Ксознанию можно подходить как неосознанно, так и осознанно. При неосознанном подходе сознание считается случаем отражения или познавания, т. е. сознание выступает само как какой-то особый познавательный процесс. И тогда сознание остается «на своем месте», с ним «ничего не делается». Но мы здесь предлагаем нечто иное. Мы исходим из того несколько безумного предположения, что в этот момент, сейчас, в то время, когда мы рассуждаем о проблеме сознания, когда, как мы говорим, «мы работаем с сознанием», мы уже в некотором роде его как какой-то спонтанный, естественный процесс исключаем. В этом, собственно, и есть борьба с сознанием. Далее, рассуждая о прагматике сознания, можно себе представить, что мир сознания в чем-то чрезвычайно существенном противостоит нашим внутренним стремлениям, противостоит какой-то важной линии нашей жизни, и тогда выражение «борьба с сознанием»

22