Символ и сознание. (Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке). Монография

рассуждение о проблеме межкультурных коммуникаций: язык, знание и понимание

«понимание» (которое, как было отмечено выше, схватывает не языковой способ, а порождающие его предметные условия,

т.е. внеязыковое содержание культуры).

ААА.Само возникновение и развитие современной семиотики как своего рода металингвистики и метакультурологии можно считать вторичным следствием частного следствия АА. [И если бы семиотика могла не только «знать» языковые употребления и сложные объекты, описываемые в ней как языковые явления, но и «понимать» самое себя, то она могла бы стать наукой с самостоятельным предметом изучения.]

В. Производные от естественного языка сигнальные системы, вторично возникшие (или сознательно выработанные) на основе «внешних» культурных использований языка, начинают интенсивно использоваться во внутрикультурных коммуникациях. Говоря точнее, речь идет не об использовании самих сигнальных систем, а об использовании их норм, узусов и модусов. При этом, чем комплекснее, гибриднее, гетерогеннее культура, тем сильнее в ней проявляется «внедрение» сигнальных систем в сферу естественного языка.

ВВ. Частным следствием этого являются, с одной стороны, возрастание чисто сигнальной функции естественного языка (т. е. внутри языка) и, следовательно, редукция его неязыковой референтно-символической компоненты (что нередко дополняется и социально-этико-ценностной деградацией этой компоненты). С другой же стороны, сам естественный язык начинает «разъестествляться», нормируясь и институционализируясь наподобие сигнальной системы. [Двумя наиболее яркими примерами последнего явления может служить судьба хинди в Индии и иврита в Израиле; и там, и там эти языки были введены в чисто институциональном порядке, чтобы «репрезентировать» культуру для самой себя.]

ВВВ. И, как конечное следствие этого, начинает совершаться спонтанно (т. е. никак не в порядке нормирования или даже моды) переориентировка культуры с понимания

на знание*. Это последнее явление может происходить и по

* Выше об этом говорилось в смысле н е к о м м у н и ц и р у е м о г о с о з н а - т е л ь н о г о с о д е р ж а н и я. Но принцип подхода остается одним и тем же.

113

символ и сознание

совершенно иным причинам (в иных конкретных исторических обстоятельствах, как, например, это случилось с западноевропейской католиче ской культурой в послереформационный период). Для нашего же времени наиболее существенным в этом отношении является то, что из центра культуры вытесняются именно такие сложные (т. е. несводимые к языковым, хотя бы в самом широком смысле) объекты, для знания которых необходимо

их понимание. И все более возрастает значение объектов, знание которых не требует предварительного понимания.

Если подходить к проблеме «понимания» с самой абстрактной точки зрения, то никак не будет преувеличением сказать, что любой естественный язык является тем сложным объектом гой культуры, знание которого требует предварительного пони-

мания (так, во всяком случае, дело обстоит со знанием своего собственного языка). В порядке разъяснения этого положения мы подчеркиваем, что речь идет о спонтанно действующих механизмах языка, а не о конечных продуктах работы этих механизмов (т. е. о текстах в узком смысле слова).

В этой связи очень важно иметь в виду, что само понятие «дешифровка» всегда относится только к конечным продуктам работы этих механизмов и, таким образом, по этому признаку скорее связано с сигнализацией, не обладающей спонтанностью языка и не требующей «понимания»*. Любой сколь угодно обширный корпус древних текстов на еще неизвестном науке языке есть в принципе объект дешифровки, т. е. положительного лингвистического знания. Все внеязыковые, культурные, реальные, персональные и т. д. обстоятельства будут нами выводиться и реконструироваться из самих текстов. И даже если большая часть их еще не переведена (как в случае с древнеегипетскими или майяскими текстами), мы знаем, что условия, лежащие внутри породившей их культурной материи, измениться уже никогда не смогут. В то же время, употребление языка в реальной коммуникативной ситуации предпо-

лагает бесконечную вариативность, принцип порождения которой лежит вне языковых механизмов и может быть только «понят»,

тогда как само беспредельное разнообразие языковой материи

* То есть (как было сказано выше) понимания н е я з ы к о в ы х по своей материи условий.

114

рассуждение о проблеме межкультурных коммуникаций: язык, знание и понимание

не может быть познано. Из этого разъяснения следует, что, когда мы говорим о языке, тексте и сигнализации, дело не в том, что

именно может или не может быть понято или познано, а в том, что именно может иметь отношение к познанию или пониманию. Так, например, совершенно очевидно, что текст, понимаемый

в своей чисто сигнальной функции, не предполагает понимания не только потому, что эта функция исключает случай трансляции понимания (по своей прагматике), но и потому, что понимание здесь положительно мешает ситуативному воспринятию текста (т. е. опять же «знанию»).

(2)Понятие «культура вообще» или «человеческая культура» может быть употребляемо не только в абстрактном смысле. Тенденция культур типа 2(1)А к универсализации позволяет предположить (но не предсказать!) движение к некоторому «универсальному модусу» культурной жизни на Земле. Сказанное вовсе не означает, что любое сближение, взаимоуподобление или взаимодействие культур типа 2(1)А обязательно породит некую «сверхкультуру»

стакой же определяющей тенденцией. Скорее возможна несколько иная ситуация, а именно: сам факт «универсализации» будет требовать и уже требует в коммуникациях культур друг с другом столь сильного развития «внешних» способов употребления естественного языка, что почти неизбежна инерция движения «надкультур» будущего в этом направлении (в течение хотя бы того времени, которое требуется для становления «надкультуры» в качестве целостности со всеми своими специфически внутренними способами использования языка).

(3)В связи с этим можно высказать некоторые соображения относительно принципиально возможных модусов использования языковых средств в исторических (т. е. существовавших и суще-

ствующих) культурах. [Здесь, конечно, проблема обсуждается специфическим образом, т. е. только со стороны культуры, в то время как вполне возможно и ее рассмотрение со стороны языка, как

это неоднократно делалось в работах последних лет по исследованию так называемой «языковой ситуации».]

Всякая культура обладает своим набором скрытых механизмов, обеспечивающих ее существование в определенном регионе и ее продление в течение более или менее длительного срока. Эти механизмы называются «скрытыми» вследствие того, что посторонний наблюдатель не сможет о них узнать посредством знания языка дан-

115

символ и сознание

ной культуры и, что гораздо важнее, эти механизмы сами не выявляют себя посредством языковых способов (точнее, посредством только языковых способов). Причастность к этим «интимным» механизмам обеспечивается тем сложнейшим комплексом внутренних представлений и внешних оптико-акустических средств, который условно можно обозначить термином «символический аппарат». Если представить себе существование некоторой щей нормы использования языка в данной культуре и считать ее

условным терминологическим обозначением термин «естественный язык», то последний будет в отношении к глубинному, имманентному содержанию культуры занимать промежуточное место между «символическим аппаратом» внутри и «сигнальным» извне. И можно предположить, что стабильность в существовании исторических культур в известной степени обусловливалась своего рода динамическим равновесием между центростремительной и центробежной тенденциями в используемых этими культурами «естественных языках» (именно в том смысле, в каком этот термин здесь условно употреблен).

Работы последних двух десятилетий совершенно недвусмысленно показывают, что быстрое исчезновение ряда языков индейской Америки и Сибири происходит не вследствие их вытеснения языками более развитых культур и не вследствие гибридизации (хотя и то и другое, бесспорно, сыграло свою роль). Главная причина, очевидно, кроется в том, что в культурах, использующих эти языки, был нарушен баланс в сторону явного преобладания «центростремительной» тенденции. И поэтому всякие сколько-нибудь значительные изменения в психологии, мировоззрении, укладе почти немедленно приводили к отмиранию, «падению в ничто» символического аппарата. Тогда язык умирал сам собой, его не надо было ни вытеснять, ни гибридизировать. И наоборот, самые, казалось бы, архаические культуры с небольшим нарушением баланса в сторону центробежной тенденции и соответственно с гораздо большей обособленностью и независимостью языка от собственно культурных условий его использования оказались способными абсолютно сохранить свой язык в условиях модернизации и сильнейших инокультурных влияний (самый яркий пример — исландская культура и исландский язык).

Возможно и предположение о том, что в критических интеркультурных ситуациях особую роль играет

116

рассуждение о проблеме межкультурных коммуникаций: язык, знание и понимание

лированно сть символического аппарата от других языковых употреблений культуры. [Остается пока неясным, в какой мере все, что случается с культурами в результате (или в ходе) их взаимодействий, определяется внутренним языковым состоянием каждой из них. Не менее интересен (и может быть, более плодотворен) другой подход, при котором все входящие в интеркультурную коммуникацию культуры будут представляться как субкультуры одной культуры. Может быть, дело идет к тому и в действительности. Однако

при таком подходе исследователь должен по крайней мере знать нечто о всех этих культурах и понимать хотя бы одну из них. Пока

же трудно себе представить, чтобы какие-либо коммуникации «культуры вообще» с какой-либо другой культурой предоставили такую возможность (мы уже не говорим о крайней проблематичности «позиции исследователя» в такой ситуации). Поэтому в рамках этого приложения мы ограничимся рассмотрением внутренних ситуаций этой культуры.]

(4)В прямой связи (хотя и далеко не в прямой зависимости)

спроблемой соотношения «центростремительной» и «центробежной» тенденций внутри культуры находится проблема понимания материала культуры внутри данной культуры. [Понятие «материал» охватывает здесь как способы использования, так и содер-

жание того, что может быть так или иначе транслировано.] Трудно себе представить, чтобы в реальных исторических культурах механизмы языковой и неязыковой трансляций были таковыми, чтобы передавать, сообщать все, что могло бы быть посредством их со-

общено.

Но даже если предположить, что все, что должно было быть со-

общено (слово «должно» здесь имплицирует именно детерминацию самой культуры, а не возможности механизмов трансляции и при-

ема, как было бы в случае теоретико-информационного подхода),

сообщалось и воспринималось, то оно заведомо не целиком понималось. И это происходило бы (и происходит) не в силу «помех»

или «шумов», но вследствие специфики самих коммуникативных ситуаций культуры, реализация которых, как нам представляется, зачастую (если не всегда) требует их непонимания или, по крайней мере, их неполного понимания. Иначе говоря, в культуре должно содержаться гораздо более материала, чем может включиться в любые коммуникативные ситуации: в коммуникативных ситуациях должно содержаться гораздо больше материала, чем может быть передано

117

символ и сознание

через языковые транслирующие механизмы, и, наконец, все сооб-

щения должны содержать гораздо больше материала, чем может быть понято*. Выше уже говорилось о смысле употребления слова «по-

нимание». И здесь мы еще раз оговариваем то обстоятельство, что в данном случае это слово употребляется нами не в рефлексивном (об этом будет сказано в последнем параграфе) и не в психологиче-

ском (т. е. на уровне работы воспринимающих структур психики индивида) смысле, но исключительно в смысле культурного феномена.

А. Исходя из общих характеристик понимания данных во второй главе, мы представляем себе их конкретизацию применительно

ккультуре следующим образом. При рассмотрении культурных феноменов пониманием будет полагаться такая операция с уже переданным индивиду культурным содержанием, которая по отношению

кданному содержанию и данному индивиду уже никогда больше не будет повторена, хотя в культуре в целом она повторялась и будет по-

вторяться сколь угодно много раз. То есть если смотреть на дело со стороны понимаемых содержаний, то понимание (индивидуальное — в данном случае) означает для них как бы «попадание» («погружение») в сознание индивида. Со стороны же индивида понимание данного содержания означает факт его сопричастности объективной

жизни его культуры, в отличие от «знания» того же самого содержания, знания, означающего для индивида лишь продление возможно-

сти этой сопричастности, хотя и без всякой гарантии ее реализации. В. «Понимание» не обязательно фигурирует в нашем рассмот-

рении лишь как индивидуальное понимание. Оно полагается и объективно включенным в культуру в качестве одного из важнейших имманентных условий ее существования, и, как таковое,

оно в принципе может и не быть связанным ни со способами употребления естественного языка во внутрикультурных коммуникациях, ни с понятием языка вообще. Можно назвать такие, например, «исторические» культуры, внутри которых феномен «этики» целиком ориентирован на «понимание» и фактически не выражен в языковой материи (т. е. не может, таким образом, являться объектом процедурного знания)**. В других культурах этот же феномен

* Эта идея в самой общей форме (т. е. без терминологического уточнения понятия «понимание») с начала 70-х гг. неоднократно высказывалась Лотманом.

** В этом случае мы можем «сопричислить» этику к содержательностям сознания.

118

рассуждение о проблеме межкультурных коммуникаций: язык, знание и понимание

полностью описан в языке (кодифицирован), и по существу там мы имеем дело уже с трансляцией его описания. Наконец, есть и та-

кие культуры, в которых сам естественный язык, чтобы быть реально использованным и познанным, должен быть сначала понят.

(Об этом вкратце говорилось выше, и в известной степени это относится ко всем культурам, кроме разве что тех, в которых двуязычие было традиционным элементом их исторической жизни. В последнем случае один из языков может быть ориентирован на знание, а другой — на понимание.)

Но здесь принципиальное значение имеет то обстоятельство, что внутри всякой культуры вообще «понимание» может существовать лишь как не вполне, не целиком реализованная возможность. И дело

тут не только в том, что одно и то же культурное содержание может пониматься по-разному, а в том, что оно объективно может «пони-

маться и не пониматься» и что под этим углом рассмотрения «непонимание» не есть ошибка, а есть только «отсутствие понимания». Может быть, наличие «полного понимания» в культуре слишком рано вывело бы на уровень ее совокупного социально-исторического существования те проблемы и конфликты, для разрешения которых еще не наступило время. Может быть, «полное понимание» внутри культуры привело бы к деградации объективного положительного знания и к непомерному росту «символического аппарата». Может быть, оно бы крайне затруднило всякое межкультурное общение, требующее, по крайней мере в начале, выработки сложных сиг- нально-языковых механизмов. В любом случае его наличие привело бы к резкому уменьшению возможности выбора как в отношении языка, так и в отношении неязыковых форм поведения. По-види- мому, любое сообщение, чтобы стать культурной ценностью (или

в специфически семиотическом смысле — «текстом»!) должно обладать некоторой двусмысленностью. Кроме того, оно всегда

должно содержать в самом себе возможность «не быть понятым» вообще. Иначе язык, в материале которого это сообщение выполняется, перестанет быть «вероятностным» явлением. Способ использования языка перестает быть «феноменом культуры», а культура превратится в набор невыполнимых инструкций.

С. «Неполнота понимания» как важнейший фактор жизни культуры проявляется и в гораздо более сложном феномене «понимания культурой самой себя». Этот феномен требует предварительного разъяснения. Известно, что всякий акт коммуникации на уровне

119

символ и сознание

существования естественного языка (и вне зависимости от того, имеем ли мы дело с естественным языком, с производной от него сигнальной системой или с системой семиотических интерпретаций) предполагает наличие аутокоммуникативных процессов (либо в порядке предшествования первому, либо в порядке его завершения). Тексты самых различных по месту и времени культур дают

возможность предположить, что и культуры, как более или менее замкнутые целостности, могут наблюдаться «в их отношении с са-

мими собой». Выражаясь метафорически, про всякую в принципе культуру можно сказать, что «она ведет себя по отношению к другой культуре (в конкретной ситуации межкультурной коммуникации) так, как если бы она при этом имела определенное отношение к самой себе, знание о самой себе и понимание самой себя».

Посторонний наблюдатель, наблюдающий культуру только в ее внутренних проявлениях и вне каких-либо межкультурных взаимодействий, также может сделать вывод о том, что она проявляет себя внутри себя самой таким, а не каким-либо иным образом вследствие того, что является для себя самой чем-то самодостаточным и самотождественным. Разумеется, культура не может сделать это в порядке отождествления себя с посторонним наблюдателем, ибо это, во-пер- вых, отменило бы всякую возможность ее самотождественности

исамодостаточности, а во-вторых, вынудило бы нас приписать ей возможность рефлексии (процедурной по преимуществу), т. е. отож-

дествить ее с некоторым реальным индивидом — «субъектом культуры», что методологически чудовищно. Но через создаваемые в ней

тексты культура может «схватить» (подчеркиваем, что здесь, как

ивыше, это слово акцентирует непроцедурность, невременность понимания) отдельные фундаментальные условия своего начала (порождения) и продолжения (существования). Только понимание этих условий дает культуре возможность коммуницировать с самой собой реально (т. е. культура «понимает» такие вещи в самой себе, относи-

тельно которых можно утверждать, что они не изменятся, по крайней мере, в течение реального или воображаемого акта коммуникации).

Однако полное понимание культурой самой себя (не как идеальный случай, а как реальная тенденция) делает аутокоммуникацию

нереальной и приводит к разрушению некоторых механизмов, воспроизводящих условия существования культуры (или при иной формулировке — к разрушению структур связи фундаментальных

120

рассуждение о проблеме межкультурных коммуникаций: язык, знание и понимание

элементов культуры). Нереальность аутокоммуникации (как, впро-

чем, и всякой коммуникации вообще) здесь связана с тем обстоятельством, что всякое сообщение должно содержать возможность

его понимания, но ни в коем случае не обязательность реализации этой возможности. [Это положение не следует ставить

в противоречие с тем общеизвестным фактом, что есть такие со-

общения, понимание которых является необходимым условием их восприятия как содержания (т. е. «знания»).] В этом смысле

чрезвычайно показательно и интересно то обстоятельство, что чем

более репрезентативен текст в отношении культуры, тем больше он содержит возможностей его понимания.

И в этом же смысле важно заметить, что «тексты сознания» (т. е. священные, мистические, метафизические и т. д.), как стоящие над изолированными, локальными культурами, особенно противоречивы с точки зрения наблюдателя, отождествляющего свою культуру с «культурой вообще», ибо дают возможность столь разного их понимания, что при культурно-психологической установке

среднего человека на однозначную инструктивность текста оказываются воспринятыми, но не понятыми (или даже скорее воспринятыми, потому что не понятыми). Такого рода тексты

являются столь «культуроемкими», т. е. столь избыточными в отношении возможностей понимания (но ни в коем случае не в смысле «избыточности несомой информации»!), что могут служить (по крайней мере, формально) образцами текстов, предназначенных для трансляции в культуру, неизвестную транслирующей. [Такие тексты мы называем «текстами глобального культурного значения». Далее об этом здесь, 3(3).]

(5) Культуры типа 2(1)А определенно тяготеют к изоляции сигнальной функции естественного языка вообще. Это означает, что способ употребления языка в межкультурной коммуникации все более и более подчиняется определенной узкокоммуникативной прагматике, постоянно теряет вариативность, контекстуальность, идиоматичность и синонимичность, приобретая критерии, нормы и характеристики сигнального сообщения. Но здесь есть и другое очень важное обстоятельство. Сама культура и в своих внутренних использованиях начинает «подстраиваться» к внешней коммуникативной прагматике. Это выражается в следующих обстоятельствах.

А. Знание культуры о самой себе формируется таким образом, чтобы быть предельно доступным постороннему наблюдателю

121

символ и сознание

вкачестве объектного знания. [То есть вырабатываемое в культуре понятие «постороннего наблюдателя» таково, что он оказывается как бы оглупленным отражением этой культуры в свете ее сегодняшних представлений о самой себе. В этом смысле очень показательно, что большинство сверхмудрых жителей других миров изображаются

вфантастических романах нашего времени существами, которые «знают все, что могли бы знать люди, если бы они понимали, что´ им следует знать». Ибо культура сегодняшнего дня считает ценным

только то понимание, которое служит целям знания.] В. Экзотерический язык внутри культуры осознается как

единственный реальный способ употребления естественного

языка вообще. Эзотерические пласты естественного языка переосознаются как объект дешифровки (или «перекодировки»).

[Но это нисколько не означает устранения из культуры «объектов понимания». Просто эти объекты все более и более «покидают» сферу естественного языка, оставляя там лишь следы того, что выше обозначалось как «символический аппарат».]

С. На индивидуальном уровне рассмотрения отдельный человек данной культуры все менее и менее осознает себя ее «продолжателем» и все более и более осознает себя ее «представителем». Это значит, что и в его специфически сигнальной деятельности (с точки зрения постороннего наблюдателя) упор делается на пространственную, а не на временну´ю трансляцию. Здесь, однако, возможны и другие модификации сигнальной функции, и в связи с этим следует иметь в виду то обстоятельство, что за последнюю четверть века пространственная трансляция сообщения вообще перестала быть культурной проблемой. [Или еще можно было бы сказать, что эта проблема решена и вытеснена в область технической цивилизации.]

С другой же стороны, очевидно, что временна´я трансляция уже давно забыта в качестве основной культурной проблемы (и вытеснена в область технической цивилизации, где она, по-видимому, не может быть решена, поскольку задача отбора материала на передачу во времени есть специфически культурная задача). Между тем уже самое недалекое будущее потребует от «культуры людей» решения задач, касающихся не просто отбора, хранения или передачи информации (заметим, что информационный аспект здесь вообще не учитывается), а отбора материала на его индивидуальное или общекультурное использование. [Не лишним будет заметить, что

122