Русская фразеология в культурологическом аспекте. Монография
.pdfИменно благодаря этому язык (конкретнее – его фразеология) является своеобразным индикатором состояния культуры, эволюции духовно-нравственного состояния общества, его ценностей.
Многие ученые, писатели, журналисты констатируют в настоящее время падение нравственности. Основную причину этого исследователи видят в появлении аудиовизуальной техники, новых средств массовой коммуникации (телевизор, видео, интернет). Отмечается следующая динамика посещения театров за последние десятилетия прошлого века: в 1970 г. – 160 млн. человек, в 1980 г. 120 млн., в 1990 – 104 млн. [9, с. 315]. И это число в настоящее время уменьшилось в 2,5 раза. За последние годы прекратили свою деятельность 13 тыс. драматических и 4 тыс. хореографических коллективов.
Массовая миграция сельских жителей в город разрушила деревенскую культуру и привела к «размыванию» городской. Сейчас возникает потребность не во всесторонне развитой личности, но в той, которая востребована рынком. По замечанию Э. Фромма, «человек более не заинтересован ни в собственной жизни, ни в собственном счастье, он озабочен только тем, чтобы не утратить способность про-
даваться» [44, с. 67].
Отмечается доминирование западной культуры, чуждых стандартов в России, криминализация большинства сфер общественной жизни, коррумпированность чиновников, снизилась степень доступности культурных благ. До половины экранного времени отводится демонстрации видеопродукции, созданной на студиях США. На прилавках книжных магазинов преобладает западная художественная литература низкого качества, а также изотерические трактаты, не имеющие ничего общего с христианскими ценностями. Немало книг по оккультным наукам, нетрадиционной медицине, восточным единоборствам. Нетрудно предположить, какое поколение сформируется на основе этой литературы. Современные подростки разучились общаться, поддерживать беседу. Потребность в общении удовлетворяется посещением чатов в Интернете, где подростки используют простые фразы с низкой степенью информативности, нарушают морфологические, синтаксические и др. нормы, используют ненормативную лексику.
Любой народ может существовать только тогда, когда сохраняет свои традиции, свою самобытность. Ориентация на Запад, при нескольких положительных моментах, все же может оказать серьезное негативное влияние на формирование национального менталитета. Возрастает социальное и нравственное неравенство внутри нашего общества, мы теряем занятые прежде позиции в мировой культуре.
61
Если судить по современной литературе о языке, а значит, и о ментальности русского народа, то мы наблюдаем следующую картину: представлено «клиповое» (отрывочное, нецелостное, лишенное онтологических характеристик) сознание человека, язык насыщен ненормативной лексикой. Наша фразеология бедна. Новые фразеологизмы либо приходят из жаргонов и арго, либо образуются по продуктивным моделям на основе уже существующих единиц. При этом кодификация многих из них – дело ближайшего будущего.
Впредисловии к «Словарю образных выражений русского языка» В.Н. Телия говорит о том, что «образно мотивированные сочетания возникают и в современной речи. Так о человеке со странностями, как бы утратившем здравый смысл, говорят, что у него крыша поехала…» [38, с. 5]. Однако данный фразеологизм пришел в литературный язык из молодежного сленга, имеет негативную аксиологию, разговорный характер. При этом связь с жаргоном осознается носителями языка достаточно ясно.
Лингвисты В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитина в статье «Фразеология в контексте субкультуры (фразеология в жаргоне и жаргон во фразеологии)» довольно убедительно демонстрируют взаимовлияние культуры и субкультуры в области фразеологии. «В современной жаргонизированной разговорной речи древние фразеологические модели получают новое образное наполнение, включающее этнокультурные, социокультурные элементы: нужен + как кому-л. + ненужный пред-
мет» – нужен как обезьяне партия (как кенгуру авоська), ср.: нужен как собаке пятая нога [43, с. 82]. Интересны ФЕ со значением «пить спиртное без повода», построенные на обыгрывании алогизма, изо-
бражении абсурдной ситуации: отмечать столетие (трехсотлетие) русской балалайки, праздновать столетие лошади Буденного, отмечать день граненого стакана [43, с. 82].
Впоследнее время наблюдается взаимодействие жаргонной фразеологии с фразеологией общеязыковой. Это говорит прежде всего о тесном взаимодействии сфер культуры и субкультуры, стирании резких границ между ними, что еще десять-пятнадцать лет назад было недопустимо. Жаргонизмы, являясь социально маркированными, часто становятся показателями степени криминализации культурных слоев нашего общества. Однако непонятно стремление лингвистов кодифицировать указанные единицы, перевести из плоскости жаргона в плоскость литературной нормы. Очевидно, появление современных мифов, ритуалов и проч., опоэтизирование современной жизни, ее образное переосмысление порождает необходимость на знаковом уровне закрепить основные моменты в развитии современной русской культуры.
62
Вне всяких сомнений язык позволяет проникнуть в семантику культуры народа. Следы архетипического сознания сохраняются в метафорах и фразеологизмах. Однако связь мифа и языка неоднозначна. Существуют различные точки зрения на данную проблему. Одни ученые говорят о первичности языка и вторичности мифа (М. Мюллер), другие считают язык «увядшим мифом» (Ф. Шеллинг). Но нельзя не согласиться с теми, кто утверждает, что лингвистическое мышление неразрывно связано с мышлением мифическим (Э. Кассирер, Т.В. Цивьян). Такие отечественные лингвисты, как А.А. Потебня, Ф.И. Буслаев, А.Н. Веселовский исследовали, осмысляли миф через лингвистику, так как знак, слово сохраняют и воспроизводят его черты.
Вряд ли можно говорить о том, что миф доминирует над языком или наоборот. Впрочем, ряд исследователей (А.М. Лобок, В.А. Маслова) считают убедительной (объясняющей феномен глубины семантики, языкового многообразия) гипотезу о мифологическом происхождении языка. Связь мифа со словом выражается в сакральной семантике последнего.
Так, многие фразеологические сращения русского языка В.М. Мокиенко связывает с языческими культами славян. Скажем, культ Перуна и Велеса породил следующие фразеологизмы: метать громы и молнии (по представлению славян – основная функция Перуна), после дождичка в четверг (четверг день Перуна – по языческому календа-
рю), иж яго пироном носиць (ср: крутит как вихрь); Волос те седь!
Волос тя выточи! и др. Солярный культ, связанный с почитанием Сварога, породил ФЕ пустить красного петуха (петух – символ огня, Солнца, жертвенная птица) [28, с. 235–251]. Многие ФЕ, ключевыми словами которых являются болван, кумир, идол, идолище, также имеют мифологические корни. Из сферы «низшей мифологии» пришли к нам фразеологизмы с ключевыми словами нечисть, бес, вихор, дух, кляпа,
леший, лесной, русалка, водяной, чёмора, вилы, упырь, берегиня, домовой, кикимора (ходить кикиморою, кикимора болотная, вилами на воде писано, леший знает (унес), А ну его к лешему (ведьмам), подь ты к чомору и т.д.). Ср. у А.С. Пушкина:
Бесконечны, безобразны, В мутной месяца игре Закружились бесы разны, Будто листья в ноябре… Сколько их! куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, Ведьму ль замуж выдают?
63
Такое многообразие демонологической лексики многие ученые (В.Н. Топоров, В.В. Иванов) объясняют расслоением языческих божеств на «высоких» и «низких». Для славянской мифологии, как говорилось выше, характерна четкая иерархия: есть верховные божества (ритуально-юридическая функция), а есть низшие (хозяйственные циклы, календарные обряды). С принятием славянами христианства не исчезли языческие представления. Хотя на лицо процесс демифологизации: большинство фразеологических сращений, имеющих дохристиансике корни, не поддается «дешифровке» с точки зрения современного русского языка, с точки зрения современного человека. То есть носителям языка неведом сакральный смысл многих устойчивых выражений, связь между словом и мифом распадается.
Что же касается фразеологизмов, возникших на основе Книг Ветхого Завета и Евангелия, то здесь разрыв между источником и выражением не так велик. И при анализе подобных ФЕ символический аспект выходит на первый план. Рассмотрим ряд примеров.
В.А. Маслова в статье «Связь мифа и языка» [43] рассматривает фразеологизмы с ключевым компонентом «сердце». Располагаясь в центре человеческого тела, сердце является центром личности, центром сосредоточения много в человеке: эмоций и чувств, разума и воли. Это понятие занимает центральное место в мифологии, религии, поэзии разных народов.
Впрочем, следует отметить, что такая ситуация наблюдается отнюдь не у всех народов. Вероятно, можно говорить о Библии как основе для формирования подобных воззрений. Ведь известно, что для японцев центром тела, средоточием жизненной энергии, считается живот. Именно поэтому самураи лишают себя жизни с помощью харакири. Ритуал этот весьма символичен. Люди с европейским сознанием стараются стрелять или колоть в сердце.
Итак, в сердце бушуют сильные чувства (сердце поет, кипит, за-
горается, каменеет, черствеет, обливается кровью, болит, шумит,
ноет, трепещет, заходится). Однако сердце – это «центр жизни вообще – физической, психической, духовной и душевной; так, сердцу приписывают все функции сознания – мышление, волю, совесть» [43, с. 161]. В сердце хранится все самое сокровенное, что делает человека самоценным, что отличает его от других. Сердце – это хранилище веры, горнего света или, напротив, дурных побуждений, страстей. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф 5:8). «И воззрев на них (фарисеев. – В.Г.) с гневом, скорбя об ожесточении сердец их, говорит тому человеку: протяни руку твою. Он протянул, и стала рука его здорова, как другая» (Мк 2:5). Таких примеров в Евангелии
64
немало. Сердцем человек молится, но это и связь с миром людей. То есть сердце человека является связующим звеном между землей и небом.
«Следовательно, современное употребление фразеологизмов с компонентом «сердце», – как считает В.А. Маслова, – регулируется несколькими мифологемами: «быть вместилищем чувств» – сердце переполняется, от полноты сердца, всем сердцем, в глубине сердца
ит.д.; «быть вместилищем желаний» – по сердцу, сердце не стерпело, с замиранием сердца; «быть местом, где зарождаются чувства и жела-
ния» – в сердце вспыхнула любовь, надежда; «быть центром интуиции» – сердце чует, у сердца есть уши, сердце подскажет, закрады-
ваться в сердце; «быть центром совести и других моральных свойств» – положа руку на сердце, каменное сердце, золотое сердце; «быть источником света и тепла» – сердце горит, гореть сердцем (ср. легенду о Данко у М. Горького); «быть сокровищницей» – ключи от сердца, отдавать сердце, ср. также евангельские тексты: «Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе…» (Лк 6:45); сердце как «гарант любовного благополучия» – предлагать руку и сердце; сердце как «место, в котором чувства скрыты от посто-
ронних глаз – никто не знал, что творилось в его сердце, читать в сердце и т.д. [43, с. 162]. Многие теологи говорят о том, что понятия «сердце» и «душа» во многом являются близкими.
Всвязи с вышесказанным, на наш взгляд, интересным представляется развитие понятия «глазá» в мировой культуре и, в частности, в канонических Евангелиях. Это понятие неоднократно встречается в паремических текстах, в том числе и во фразеологизмах (глаз не ка-
зать, с глазу на глаз, разуй глаза, вытаращить глаза, у страха глаза велики, око за око и т.д.). Глаз как мифологический символ является одним из центральных в культуре русского народа. Его изучение позволит ответить на ряд вопросов, связанных с формированием ФЕ русского языка. Знак «глаз» ассоциируется с силой, благодаря которой персонаж может видеть, оставаясь невидимым. Многие мифологические персонажи обладали взглядом, который не выдерживали смертные (ср.: горгоны в греческой мифологии). Баба-яга, хозяйка мира мертвых, слепа, и благодаря этому живые могут избежать смерти при встрече с ней. Мифологические символы смерти связаны с невидимо-
стью (ср.: греческий аид), причем живые слепы относительно мертвых, а мертвые – относительно живых. Распространенным мифоло-
гическим сюжетом является похищение глаз, ослепление персонажа
иего последующее исцеление, которое осознается как способ возрождения (курсив наш. – В.Г.). Мифологические представления о силе
65
взгляда находят развитие в фольклоре (в заговорах от сглаза, дурного глаза) и (через его посредство) в художественной литературе (Н.В. Гоголь, А. Блок, Г. Аполлинер). Для амбивалентного мифологического мышления представление о том, что избыток зрения равнозначен слепоте, вполне закономерно (отражение этого представления проявляется в данных языка; ср. лат. oculus, «глаз» и литовское ăklas, «слепой») [26, с. 306–307]. Слово «око» также имеет индоевропейские корни, являясь родственным словам, указанным выше, а также – армянскому akn и немецкому Auge. Таким образом, на лингвистическом уровне очевидна связь мифа и указанного понятия.
Что же касается слова «глаз», то в значении «орган зрения» оно «существует только в русс. яз. и фиксируется в памятниках с конца XVI – начала XVIII в. Первоначальное же значение – «шарик, кругляш» – сохраняется в польск. glaz – «валун, скала, камень» (ср. др.-русск. глазъкъ – «шарик»)… Вероятнее всего образовано с помощью суф. -зъ от той же основы, что и гладъ [45, с. 104]. Известно, что человек около 90% всей информации получает через органы зрения. Самое ценное берегут как зеницу ока. Зрение, глаза играют в жизни человека важнейшую роль.
Евангельские тексты – это особый мир, определенная философия, формирующая мировоззрение многих народов на протяжении двух тысяч лет, один из важнейших источников развития фразеологии русского языка. Таким образом, представляет интерес эволюция понятия «глаза» в четырех канонических Евангелиях.
Начнем с того, что зрение представляется в Евангелии как процесс двусторонний. То есть, с одной стороны, человек впитывает определенную информацию – хорошее или дурное (все зависит от духовного состояния человека): «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Матф. 5:29). В данном случае орган зрения выступает как проводник соблазна в душу человека. Глаза символизируют устремления индивида, указывают направление его интересов, привязанностей: «Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло» (Матф. 6:22). Через глаза свет очищает душу, однако, если глаза устремлены на дурное, душа не может оставаться чистой: «Если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» (Матф. 6:23).
Но также через зрение человек способен транслировать во вне некую энергию, собственные внутренние устремления, которые способны воспринимать, оценивать окружающие: «И что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или,
66
как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучек из глаза твоего»; а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза,
итогда увидишь, как вынуть сучек из глаза брата твоего» (Матф. 7:3– 5). В данном случае между глазами и душой можно поставить знак равенства, а «сучок» и «бревно» символизируют соответственно малый и значительный грехи. Кроме того, грехи являются помехой воспринимать мир без искажений, то есть видеть истину. И чем больше грех (он соотносится на метафорическом уровне с бревном), тем дальше человек от истинного восприятия мира.
Итак, глаза и душа тесно взаимосвязаны. И фраза «око за око» (Матф. 5:38) может трактоваться как «человек за человека, душа за душу» или «жизнь за жизнь». Слепота физическая часто приравнивается в Евангелии к слепоте духовной. Впрочем, человек может быть зрячим, но не видеть истины: «И глазами смотреть будете, и не увидите» (Матф. 13:14). И это самое страшное, когда подобные люди (фарисеи) становятся наставниками других: «Горе вам, вожди слепые» (Матф. 23:16); «Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие» (Матф. 23:24); «Оставьте их, они – слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму» (Матф. 15:14). Духовная слепота и нежелание прозреть, покаяться ведут к катастрофе, гибели человека. Таким образом, мы можем говорить о зрении физическом и зрении духовном. Исцеление от слепоты воспринимается уже как духовное возрождение.
Слепота (физическая) – страшное наказание. Существует мнение, что грехи человека порождают болезни. По иудейским представлениям дети расплачиваются за грехи родителей. Поэтому, чтобы прозреть, необходимо уверовать, но прежде необходимо быть помилованным, прощенным: «…двое слепых… кричали: «Помилуй нас, Иисус, сын Давидов!» (Лк 18:38). Мотив исцеления от слепоты в Евангелии – один из основных. Иисус Христос – свет миру. На него должны обратить взоры все народы. Подробно описывается исцеление слепого в «Евангелии от Марка» (8:22–25). Но необходима вера самого человека, покаяние. Без веры человека невозможно его исцеление: «Иисус сказал ему: иди, вера твоя спасла тебя» (Мк 10:52) (см. также Лк 18:42). И когда Иоанн послал своих учеников к Иисусу Христу с вопросом «Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого?» (Лк 7:20), Господь ответил: «Пойдите, скажите Иоанну, что вы видели
ислышали: слепые прозревают…» (Лк 7:22).
Кроме того, открытые глаза – это символ духовной бодрости, работы души, совершенствования человека. Вспомним сцену в Гефсиманском саду. Ученики, утомленные дневными заботами, не в силах бодрствовать, не в силах молиться вместе со своим Учителем в эти
67
страшные минуты перед арестом: «И пришед находит их опять спящими, ибо у них глаза отяжелели» (Матф. 26:43). Иными словами, закрытые глаза – показатель отсутствия связи души с небом, двусторонний процесс «получения/трансляции» информации прерван.
Итак, исцеление слепых, описанное в Евангелии, весьма символично. Ключевой в этом смысле можно считать следующую фразу: «От века не слышано, чтобы кто отверз очи слепорожденному» (Ин 9:32). Человек рожден в грехе («Народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб исцелил их» (Ин 12:40), не видит истины. Иисус Христос исцеляет свой народ, люди прозревают духовными очами (см.: Лк 18:42).
Следует также указать на следующую особенность: в Евангельских текстах, переведенных на русский язык, различается употребление слов «глаза» и «очи». Известно, что в словарях «очи» имеют помету «высок.», а «глаза» - слово «нейтральное». При этом в тех случаях, когда речь идет о простых людях, употребляется нейтральная форма, когда же говорится об Иисусе Христе или повествование имеет чрезвычайно возвышенное или напряженное звучание, употребляется форма «очи». Ср.: «Сокрыто ныне от глаз твоих (от глаз жителей Иерусалима. – В.Г.)»; «И глаза всех в синагоге были устремлены на Него» (Лк 4:20) и «После сих слов Иисус возвел очи Свои на небо и сказал: Отче! Пришел час: прославь Сына Твоего» (Ин 17:1); «Возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве» (Ин 4:35). Однако необходимо учесть, что в текстах на старославянском языке подобного разграничения не было. Как сказано выше, слово «глаз(а)» является собственно русским. Таким образом, стилистическое разграничение слов «очи» и «глаза» носит характер субъективный и не всегда системный, так как зависит от качества перевода.
Итак, можно отметить, что в Евангельских текстах понятие «глаза» получает новое толкование. Очевидна связь глаз и души, более того, в некоторых случаях эти понятия идентичны. Глаза являются средством приобщения к истине. Глаза – зеркало души. Эта фраза, рожденная народным сознанием, весьма точно отражает суть указанного понятия. Перенос архетипического в сферу языковую, безусловно, не мог не отразиться в том числе и во фразеологии русского языка.
Приведенные примеры подтверждают мысль В.Н. Телия о том, что «фразеологизмы в процессах их употребления воспроизводят характерологические черты народного менталитета» [39, с. 237].
Мифология лежит в основе человеческого существования, определяет менталитет народа. Миф как система запретов, ограничений и рекомендаций сакрален, освящен столетиями бытования народа. Че-
68
ловек, осознавая краткость своего земного существования, понимает, что есть некие высшие силы, от которых он зависит. Даже при крайней степени отстранения от мира, определяя себя как центр мироздания, человек не в состоянии до конца пройти по этому пути. Поэтому
вчистом виде атеизм невозможен. Человек творит себе миф, установкам которого следует. Это могут быть различные суеверия (человек на бытовом уровне выстраивает систему правил, соблюдение которых гарантирует счастливое существование), вера в одухотворенный космос, информационное пространство или приведений, низших духов, (домовые, лешие, «барабашки», полтергейст). Вера в сакральное может формулироваться так: «Что-то, конечно, есть, но что – я не знаю». В любом случае личность творит миф, который позволяет ей постичь бесконечность мироздания, примириться с этим и даже в некоторой степени воздействовать (как кажется) на окружающее. У человека появляется иллюзия, что силой мысли («мысль материальна»), воли он может изменить ход событий, направить его в нужное русло. Такова философия модного сейчас направления «Симорона» (курса начинающего волшебника). Это яркий пример современного мифа, имеющего свою систему правил и рекомендаций, который позволяет на символическом уровне осмыслить мир вокруг и воздействовать на него. Итак, мифы отмирают, на их место приходят новые. Ими пронизана вся жизнь человека. Практически любое социальное образование порождает мифы, легенды. Например, детский лагерь «Орленок», начавший функционировать еще в советское время, имеет целую систему легенд и преданий, которые тщательно отбираются и фиксируются. Более того, создание подобных легенд всегда, даже в пору «воинствующего атеизма», поощрялось. Здесь имеет место явная попытка мифологизировать социальный институт и то физическое, географическое пространство, которое его окружает.
Мы не раз говорили о тесной связи мифологии народа и фразеологии русского языка. По нашему мнению, достаточно ясно эту связь можно показать на примере табуированной лексики. Мы считаем, что
воснове образования многих ФЕ лежит процесс замены табу на эвфемизм. Почему существует так много образных определений (то есть слов-идиом) детей и женщины как предмета обожания? Вероятно, «чтобы не сглазить». Назвать ребенка или женщину по имени считалось прежде недопустимым. Если имя человека известно, на последнего можно воздействовать с помощью магии. До сих пор в некоторых племенах, существующих в рамках первобытнообщинного строя, ребенку дают настоящее (тайное) имя и то, которое предназначено для повседневного общения. Именно поэтому и родители, и окружающие
69
так старательно придумывают чаду прозвище-эвфемизм: Толстячок, Егоза, Ворона, Пушистик, Зайчик, Солнышко, Цветочек, Ёся, Ёжик, Котик (Котя), Рыжик и т.д. Любимая женщина также, как правило, получает особое наименование, но здесь наблюдается обратный процесс. Взрослый более защищен, его официальное имя известно, поэтому сакрализуется прозвище, то есть мужчина заявляет свои права на женщину и дает ей особое имя, которое не знает никто: Лёля (Ляля), Роза, Ласточка, Рыбка, Голубка, Белочка, Мышонок, Котенок и т.д. Этим же объясняется такое обилие прозвищ в молодежной среде. Человек, имеющий прозвище, приобщается таким образом к определенному социальному кругу, тайному обществу, становится его частью. Происходит сакрализация.
Известно, что у некоторых северных народов насчитывается до двадцати обозначений понятия «снег». Это говорит важности, значимости данного природного явления для жителей Севера. От состояния снега зависит успех охоты, а в конечном итоге и жизнь человека, общины. Возвращаясь к характеристике национальных черт россиян, нельзя не вспомнить о том, что русских считают народом пьющим. Назовем ряд фразеологизмов, имеющих отношение к характеристике пьяного человека, степени опьянения: в дым (в дымину), в стельку,
залить шары, лыка не вязать, ни в одном глазу, на бровях, под градусом, под мухой и т.д.
На наш взгляд, такое пристальное внимание к процессу пития объясняется вовсе не бравадой и удалью русских, а попыткой отодвинуть табуированную лексику на второй план, врожденной скромностью (пусть в данном случае и «ложной») нашего народа. Даже самый последний алкоголик не скажет своему «закадычному9 другу» прямо: «Давай выпьем». Он долго будет подбирать эвфемизмы (сообразим на троих, возьмем чекушку, вдарим по маленькой, отметим день взятия Бастилии, порадуем душу, ударим по струнам и т.д.). Существует мас-
са наименований (почти все с положительной аксиологией) бутылки водки (спиртного): чекушка, белая, пузырь, родная, четвертинка… Но опять же из-за ложной скромности само содержимое, то есть алкоголь, имеет негативную оценочность: зеленый змей, горькая, слезы и т.д. Мы с полным основанием можем говорить о существовании мифологии пития в России. Даже если человек не пьет, он прекрасно ориентируется в ней, поскольку мифология пития – это часть русской культуры.
9 Этимология этого слова также показательна. Друг считался закадычным, то есть очень близким, если с ним «заливал за кадык», то есть выпивал. Пример эвфемизма.
70