Немецкий идеализм от Канта до Гегеля. Учебное пособие

Третья окончательная статья договора о вечном мире гласит, что «право всемирного гражданства должно быть ограничено условиями всеобщего гостеприимства», т.е. «всемирное гражданство» ограничивается лишь правом гостеприимства в чужой стране. При этом каждый человек должен иметь возможность посетить любую страну, не подвергаясь при этом ка- ким-либо нападениям или враждебным действиям; каждый народ имеет право на свою территорию, и ему не должно угрожать порабощение со стороны пришельцев. В качестве примера негостеприимного поведения он приводит чудовищную несправедливость цивилизованных государств в отношении коренных народов Америки. Насилие так и не принесло европейцам никакой выгоды, как, впрочем, и настоящего дохода.

Кант говорит и о гарантии вечного мира, которую дает «великая в своем искусстве природа». Именно объективный механизм самой человеческой природы гарантирует социальный прогресс и достижение вечного мира. Несмотря на антагонизмы между людьми и многочисленные столкновения их интересов, войны и т.д., приведшие в итоге к расселению их по всему миру, они же вынуждают людей регулировать отношения друг с другом с помощью специально устанавливаемых законов и норм. Эгоизм не только противопоставляет людей друг другу, но и побуждает их вступать в отношения сотрудничества и взаимопомощи. Аналогичные механизмы распространяются и на отношения между народами и государствами, когда эгоистические интересы заставляют их устанавливать определенные правовые нормы и содействовать их соблюдению. Этого требует разум, категорический императив. Кант считает наивным апеллировать к прирожденной доброте человеческой природы, как это делали многие до него; по его мнению, само стихийное развитие всего негативного, злого в людях и в их отношениях друг с другом ведет с необходимостью к преодолению социального зла. Именно «мудрость природы» соединяет «силой взаимного корыстолюбивого интереса» те народы, которых никакое «понятие права всемирного гражданства» не может оградить от насилий и войн. Эту мудрость, целесообразность природы, способствующую согласию людей через разногласие даже против их воли, он называет судьбой, провидением, «глубоко скрытой мудростью высшей причины, предопределяющей этот обычный ход вещей и направленной на объективно конечную цель человеческого рода» [1, т. 6, с. 279]. Именно она составляет естественный, хотя и не по-

111

знанный, механизм развития человечества, благодаря которому природа гарантирует вечный мир и обязывает человечество «работать во имя этой цели».

Есть у Канта еще одна, так называемая тайная, статья договора о вечном мире, которая сводится к тому, что государства, вооружившиеся для войны, должны принять во внимание максимы философов об условиях возможности общего мира [1, т. 6, с. 288]. Для государства будет весьма благоразумно искать поучения о принципах своих отношений с другими государствами у философов, хотя для него это может быть весьма унизительно, так как последние являются его подданными. В связи с этим следует привлекать их негласно, считает Кант, делая из этого своего рода тайну, но философы должны свободно и публично высказываться об общих максимах ведения войны и заключения мира (это они уже сами будут делать, лишь бы им не запрещали). Это, правда, не означает, что государство должно предпочесть принципы философа решениям юриста; это мнение следует просто выслушать. И здесь Кант приводит пример из другой своей знаменитой работы – «Спор факультетов» (1798), согласно которой философ в отличие от юриста, только применяющего законы, может исследовать, нуждаются ли они сами в улучшении. Низшее положение философского факультета он считает высшим

ихотя о философии и говорят, что она служанка богословия, но из этого еще не совсем ясно, «идет ли она с факелом впереди своей милостивой госпожи или несет ее шлейф» [1, т. 6, с. 289]. В отличие от Платона Кант не ожидает, что короли будут философствовать, а философы станут королями; этого, считает он, не следует и желать, так как «обладание властью неизбежно извращает свободное суждение разума. Но короли или самодержавные народы не должны допустить, чтобы исчез или умолк класс философов, а должны дать ему возможность выступать публично; это необходимо и тем и другим для внесения ясности в их деятельность. Нет и оснований упрекать этот класс в пропаганде, так как по своей природе он не способен создавать сообщества и клубы» [1, т. 6, с. 289].

Работа включает в себя также два приложения. В первом из них говорится о расхождении между моралью и политикой в вопросе о вечном мире, а во втором – о согласии политики

иморали с точки зрения понятия публичного права. Главной идеей обоих приложений, как явствует уже из их названий, становится вечная и поэтому всегда актуальная проблема

112

о том, как соотносятся между собой политика и мораль. По Канту, здесь возможны два варианта: когда мораль приспосабливают к интересам политики и когда политику подчиняют морали. Причем первую возможность обычно избирают так называемые политические моралисты, подгоняющие принципы под свои цели. Кант убежден, что между политикой как практическим правоведением и моралью как теоретическим правоведением не может быть спора, если только саму мораль понимать как совокупность безусловно повелевающих законов, в соответствии с которыми мы должны себя вести, а не как учение о благоразумии, позволяющее выбрать наиболее подходящие средства для реализации тех или иных личных целей. Последнее есть отрицание морали вообще, считает он.

Единство морали и политики возможно, считает Кант, только на основе права, т.е. все политические максимы должны исходить из чистого понятия правового долга (из долженствования, принцип которого дан априори чистым разумом). Право человека должно считаться священным, каких бы жертв это ни стоило государству. Важно, что гарантией такого единства может стать только гласность, о чем и идет речь во втором приложении. Здесь философ формулирует трансцендентальную формулу, или принцип публичного права, согласно которому «несправедливы все относящиеся к праву других людей поступки, максимы которых не совместимы с публичностью».

Со времени написания кантовского трактата прошло уже более 200 лет, но ни сама идея вечного мира, ни те аргументы, которые философ использовал для ее обоснования, ни его учение в целом, анализирующее, как может показаться, проблему лишь в самом абстрактном плане, не устарели. Об этом пишут сегодня многие российские и зарубежные исследователи, объясняя актуальность идеи ее «реализмом, пронизывающим всю кантовскую теорию – мечту о вечном мире» [55, с. 250–251].

Прекрасно осознавая все препятствия, возникающие на пути к всемирно-гражданскому устройству, к вечному миру, философ так и не отказался и от самой идеи, и от мысли о ее реализуемости, черпая свою уверенность из анализа негативных следствий дезинтеграционных процессов, постоянно сопровождавших человеческую историю. Он был убежден в том, что «насилие, которому подвергается народ со всех сторон, и проистекающие из него бедствия заставляют его в конце концов прийти к решению, подчиниться тому принуждению,

113

которое сам разум предписывает ему как средство, а именно подчиниться публичным законам и перейти к государственногражданскому устройству; точно так же бедствия, испытываемые от беспрестанных войн, в которых государства стремятся притеснить или покорить друг друга, заставляют их в конце концов перейти, хотя бы и против своей воли, ко всемирногражданскому устройству…» [55, с. 252]. Таким образом, именно все эти страдания народа от войн и могут стать одним из таких гарантов если и не вечного, то хотя бы долговременного и прочного мира.

Кант выявил и другие факторы, в которых он увидел гарант вечного мира. Это и развитость на тот момент исторического развития ряда правовых и гражданских норм, принципов и институтов, а также договорных отношений между государствами. Сюда же он отнес и то, что, по словам Н. Мотрошиловой, является «метафизико-теологическим» залогом, который дают сама природа, разум и всеобщая воля, являющиеся своего рода объективной закономерностью самой человеческой истории, «превозмогающей» дезинтегрирующие склонности индивидов и центробежные устремления народов. По мнению Канта, сама природа хочет, чтобы человек стал хорошим гражданином и чтобы право получило в конце концов верховную власть.

7.3. «Посткритический» Кант

Несмотря на принятие в кантоведении последних десятилетий более дробного деления философского творчества мыслителя, предполагающего включение в него наряду с докритическим и критическим еще двух периодов – пред- и посткритического, последний период крайне редко становится предметом специального рассмотрения. Более того, он до сих пор даже не упоминается в большинстве учебных пособий по истории философии и немецкой классической философии. Почти единственным источником, на основе которого можно составить представление о творческих исканиях Канта в последние годы его жизни (1796–1804), до сих пор является изданная в 2000 г. под редакцией В.А. Жучкова книга под названием «Из рукописного наследия» (материалы к «Критике чистого разума», Opus postumum) [5]. Строго говоря, в самой этой книге интерес в данном контексте представляет лишь вторая ее часть, которая содержит перевод пяти разделов (конволютов) последней и незавершенной рукописной работы

114

Канта – Opus postumum, в которой и отразились идеи позднего – посткритического периода его творчества. Наряду с переводом самого кантовского текста, выполненным С.А. Черновым, большой интерес представляет и написанное им же «Введение к примечаниям ко второй части», в которых российский исследователь реконструирует историю рукописи, подробно описывает сам кантовский манускрипт, воспроизводит основную проблематику текста и определяет место этого последнего труда Канта в его творчестве. Попытаемся очень кратко охарактеризовать этот период и этот труд великого немецкого философа.

Кант хотел завершить все свои критические занятия «Критикой способности суждения» (1790), а затем уже перейти

кдоктринальному построению системы философии, которая должна была включать метафизику природы и метафизику нравов. Однако восемь лет спустя в письме к Х. Гарве он жалуется на то, что все еще не завершил свой замысел по отношению к философии в целом, и делится своими планами относительно тех вопросов, которыми он в то время был занят. Речь идет о задаче так называемого перехода от метафизических начал естествознания к физике, которую следует решить, чтобы не оставить пробела в системе критической философии. Об этом же «пробеле» в том же 1798 г. Кант напишет и в письме к И. Кизеветтеру, упоминая в нем уже и трактат, которым ему надо завершить его критические работы. Упоминаемый здесь «переход» Кант называет частью натурфилософии как всей совокупности научного знания о природе, хотя, как указывает Чернов, идея такого «перехода» возникла у него еще в «Метафизике нравов» (1796), где он говорил как о чем-то уже известном о таком «перешагивании» от метафизики природы к физике [5, с. 686].

Этот «Переход от метафизических начал естествознания

кфизике» должен был составить, по Канту, особую науку, которая равным образом отличалась бы и от «метафизических начал естествознания», и от физики, но основывалась бы на априорных принципах и благодаря этому служила бы объяснению природных явлений. Она должна была связать область метафизических оснований естествознания с областью эмпирической физики и таким образом заполнить пустое пространство между этими обеими науками. Ей также надлежало частично объяснить и расширить то, что принимается априори согласно понятиям в метафизике природы, а дальше с помо-

115

щью их применения к действительно наличным силам природы установить для эмпирической физики те принципы, лишь согласно которым и возможно ее существование как упорядоченного целого. Кант намеревался постулировать для этой науки принцип, который он усматривал в некоторой неподвижной материи, наполняющей все мировое пространство и пронизывающей все тела. Он назвал ее эфиром или тепловым веществом, не считая при этом его лишь гипотетическим веществом. Без этого первовещества, первоначально обладающего движущей силой, не был бы возможен, по Канту, ни один объект чувств и никакой опыт вообще. Согласно этому принципу должны быть осуществлены деление и соответственно категориям истолкование движущих сил материи.

Чтобы хотя бы кратко представить основную проблематику данной работы, следует воспроизвести структуру Opus postumum (названной так, кстати говоря, не самим Кантом, а немецким неокантианцем Файхингером). Она выглядит следующим образом: Предисловие. – Введение. – Часть 1. Принцип перехода. – Гл. 1. Что такое физика? – Гл. 2. Как возможна

физика? – Гл. 3. Что такое переход от метафизики к физике? – Гл. 4. Как возможен этот переход? – Часть 2. О материи в це-

лом. – Гл. 1. О познаваемости материи. – Гл. 2. О существовании материи. – Гл. 3. Сущность материи. – Часть 3. Система

движущих сил материи. – Книга 1. Общее учение о силах. – Гл. 1. О познаваемости сил. – Гл. 2. Систематическое перечисление априори мыслимых движущих сил материи. – Книга 2. Элементарная система движущих сил материи. – Гл. 1. О количестве материи. – Гл. 2. О качестве материи (о теплоте, об агрегатных состояниях, о капельно-жидком состоянии, об упруго-жидком, о твердости, о соприкосновении твердого и жидкого, о фазовых переходах, о трении). – Гл. 3. Отношение материи к другим материям (сцепление, блеск). – Гл. 4. Модальность. – Заключительные замечания.

Однако, как пишет Чернов, на деле во всех дошедших до нас папках рукописи содержится лишь первая часть, а из второй – лишь отрывки [5, с. 690]. Строго говоря, Opus postumum трудно назвать целостной, завершенной работой, хотя именно с ней и связывают заключительный этап творчества Канта и именно она и выражает его основные идеи. Opus postumum представляет собой, скорее всего, не более чем ряд текстов, в которых содержатся только наброски по проблемам натурфилософии и трансцендентальной философии. Эти на-

116

броски, которые философ делал с 1796 по 1804 год, представляют собой несброшюрованные листы, объединенные в так называемые 12 конволютов (т.е. самостоятельных рукописных текстов, объединенных в одном переплете). Некоторые из них были подготовлены Кантом в 1796–1799 гг. для сочинения под названием «Переход от метафизических начальных оснований натурфилософии к физике». Однако позднее, в 1800–1803 гг., он дал своему проекту несколько иные заголовки: «Переход к границам всего знания – Бог и мир. Бог в его всеобъемлющей сущности и мир в синтетической системе идей трансцендентальной философии, поставленные в отношение друг к другу и т.д.» или «Система трансцендентальной философии в трех разделах – Бог, мир, универсум и Я сам, человек как моральное существо».

Эти последние записи Канта, в которых он (возможно,

ипод влиянием мысли о близкой смерти, как считает Чернов) постоянно размышляет о Боге, мире в целом и связывающем их человеке, о мудрости, о соотношении теоретического и практического, науки и философии и т.д., представляют особый интерес. Принято полагать, что эта часть рукописи характеризуется своеобразным «антропологическим поворотом», так как Кант размышляет здесь преимущественно о религиозных

иморально-философских проблемах. Неслучайно эти записи давали повод для весьма радикальных выводов о растворении религиозного представления о Боге, о том, что Бог у позднего Канта – «фикция» и т.д. Высказывались и противоположные суждения, отнимающие у последних листов манускрипта всякую теоретическую ценность и признающие за ними лишь известное автобиографическое значение. Ясно одно, что старость и болезнь существенно отразились на ходе работы философа и на тексте рукописи, помешав ему завершить задуманный труд.

Отом, что сам Кант называл его своим важнейшим и «главным трудом», «последним кирпичом всего здания его учения»,

полностью документирующим «прочность, долговечность

иреальную применимость его философии», писали не раз многочисленные биографы и исследователи этого, последнего, этапа его творчества (Хассе, Яхман, Васянский, Боровский

идр.). Они отмечали, что философ не раз заявлял и о готовности в целом этого произведения, которое, мол, нуждается не более чем в редактировании. Однако оценки уже первых экспертов вынесли иной вердикт, апеллируя и к незакончен-

117

ности рукописи, и к отсутствию целостности в изложении материала и т.п., поэтому было признано, что она представляет собой лишь начало какой-то работы, введение в которую не закончено и не поддается редактированию. Определенную роль в оценке этой работы Канта сыграла и позиция К. Фишера, автора блестящей «Истории новой философии», два тома которой были посвящены тщательному исследованию творчества Канта. Апеллируя к старческому состоянию мыслителя и к тому, что тот уже давно довел до высочайшей степени завершенности созданную им философию, Фишер категорически сомневался в ценности этого сочинения, особенно в том, что касается «новизны мысли, силы и ясности изложения». Иначе говоря, Фишер отмечал как несостоятельность самого замысла Opus postumum, так и неспособность Канта в 1798–1803 гг. прийти к каким-либо новым идеям.

Завершая анализ содержания последнего труда Канта, отметим, что его оценки в кантоведческой литературе всегда были весьма разнообразны, образуя широчайший спектр самых противоречивых суждений. Одни исследователи утверждают тщетность всех усилий мыслителя в силу иллюзорности самой их цели; другие, наоборот, считают полученные здесь выводы и решения относительно поставленных Кантом задач вполне обоснованными и удовлетворительными и даже говорят о «действительном прогрессе» в деле столь близкого приближения идей Opus postumum к позициям современной физики. Во всяком случае, как пишет ее переводчик и исследователь Чернов, эта работа «представляет собой весьма крепкий орешек для исследователя и нуждается в самом серьезном и детальном изучении». Он полагает, что здесь необходим анализ отдельных тем и проблем в их связи с предшествующими трудами Канта. К ним он относит прежде всего проблемы отношения физики и метафизики, метафизики и математики, математики и динамики, критики Ньютона, отношения Opus postumum к «Метафизическим началам естествознания»

и«Критике способности суждения», материи, систематики движущих сил, эфира, пространства, восприятия, организма

иорганизации, аффицирования и самоаффицирования, самополагания, существования, системы идей, бытия Бога, целостности и т.д. [5, с. 710]. Необходимы, видимо, и попытки выявления внутренней логики развития мысли Канта в ходе работы над рукописью и попытки реконструкции задуманного Кантом труда в целом.

118

7.4. Актуальные проблемы современного кантоведения

Кантоведению, являющемуся сегодня одной из наиболее развитых и востребованных областей историко-философских исследований, принадлежит значительное место в структуре этого вида знаний. При этом наиболее актуальные вопросы выдвигаются на передний план самим развитием общества в эпоху глобализации. Многие фундаментальные идеи и суждения великого немецкого мыслителя стали не просто актуальны, но и злободневны; они вовлекаются в новейший философский дискурс, в самые острые и насущные дискуссии о возможных сценариях человеческого будущего. «Двадцатое столетие с изумлением засвидетельствовало дальновидность Канта – занялось парадоксом его отсроченного реалистического идеализма... вечный Кант оказывается Кантом злободневным», а его «наследие, почитаемое в качестве классического», несет «в себе долгосрочный проективный смысл» [37, с. 4].

С первых дней своего возникновения учение Канта находилось в эпицентре историко-философских дискуссий. Его идеи успешно развивались, усваивались и защищались или же, наоборот, исправлялись и подвергались беспощадной критике со стороны его многочисленных адептов и оппонентов. Попытки интерпретации его творчества предпринимались такими его известными современниками, как М. Мендельсон, К. Рейнгольд, Ф. Якоби, И. Фихте, Ф. Шеллинг, Г. Гегель и др. Упоминая более поздних авторов, так или иначе оставивших значительный след в истории кантоведения, нельзя не назвать имен А. Шопенгауэра и М. Хайдеггера. Было бы несправедливо, однако, не отметить некоторую избыточность их интерпретаторского своеволия, обнаруживаемого всякий раз, когда речь заходила о том, что же все-таки следует считать «аутентичным» в кантовской философии или, как позднее это будет сформулировано, что же на самом деле имел в виду Кант. «Дерзкие рейды» этих мыслителей в трансцендентальные «джунгли» их великого соотечественника станут на долгие годы предметом специального изучения.

Особо следует отметить и такую важную главу в развитии кантоведения, как неокантианство, широко представленное его верными адептами, а порой и просто эпигонами. Масштабы неокантианского движения были столь велики, что они потрясли интеллектуальное пространство не только Германии, но и всей континентальной Европы, включая Россию. Хотя

119

тема «Кант и Россия», как, впрочем, и обзор основных этапов становления и развития российского кантоведения, в силу ее грандиозности и неисчерпаемости нуждается, разумеется, в специальном анализе.

Отношение к кантовской мысли, которое может показаться сугубо внутренним делом историков философии, в действительности стало довольно точным барометром, фиксирующим не только состояние культуры, назревающие и происходящие в ней изменения, но и характер более общих социаль- но-исторических процессов. По словам Мотрошиловой, «каждое движение под лозунгом “Назад к Канту”» стало выражением глубинного обновления человеческого духа, духовного подъема и взлета культуры, его борьбы за свободу. Наоборот, негативное отношение к максимам его философии было всегда связано с тоталитарным подавлением свободы и особенно суровым идеологическим диктатом» [3, т. 1, с. 43– 44]. Многочисленные примеры, иллюстрирующие эту связь, можно найти в интеллектуальной истории СССР и СНГ. Неслучайно, начиная с конца 1980-х – начала 1990-х гг. на просторах СНГ наблюдается огромный интерес к наследию Канта, издаются и переиздаются его собрания сочинений и отдельные работы, фундаментальные монографические исследования его идей и концепций, защищаются диссертации, посвященные его философии. Особый всплеск исследовательского интереса к творчеству великого мыслителя был связан

собъявлением ЮНЕСКО 2004 года годом И. Канта в связи

с250-летием со дня рождения и 200-летием со дня его смерти.

Вновейших исследованиях философии Канта решающее значение отводится тем ее аспектам, которые так или иначе увязаны с осмыслением глобальной проблематики. Имеются в виду кантовские идеи «вечного мира» и союза государств; его философия права, органической составляющей которой являются представления мыслителя о правах, свободах и достоинстве личности. Важное место принадлежит и кантовскому учению о ценностях, которое особенно актуально в связи

струдными поисками ценностных оснований единства современной Европы и всего мира, а также кардинальной переоценкой ценностей в контексте перспектив глобализации и европейского объединения. Речь идет прежде всего о ценностях политики и демократии, знания и образования, всеобщих, особенных и индивидуальных ценностях. Большое место в современном кантоведении отводится также осмыслению выдвину-

120