Литература и музыка

** *

Как-то Гёте обмолвился, что творцы искусства, выполнив своё художественное предназначение, обычно уходят из жизни. Можно предположить, что, завершив трагедию «Фауст», этот главный труд, сопровождавший его шесть десятилетий, он посчитал свои счёты с жизнью поконченными.

Находясь на смертном одре́, поэт, немного не доживший до 83 лет, продолжал выводить на одеяле одному ему понятные письмена. Припомним, что первые стихи у него появились в восьмилетнем возрасте – следовательно, он отдал творчеству три четверти века. Такова ещё одна константа, касающаяся уже непосредственно жизни Гёте.

Узнав о его кончине, наш Евгений Баратынский откликнулся стихотворением «На смерть Гёте» (здесь встретится старинное слово

зане́, означающее ибо, поскольку, потому что, так как).

Предстала, и старец великий смежил Орлиные очи в покое; Почил безмятежно, зане´ совершил

В пределе земном всё земное!..

Погас! Но ничто не оставлено им Под солнцем живых без привета; На всё отозвался он сердцем своим, Что просит у сердца ответа…

Всё дух в нем питало: труды мудрецов, Искусств вдохновенных созданья, Преданья, заветы минувших веков, Цветущих времён упованья…

Изведан, испытан им весь человек! И ежели жизнью земною Творец ограничил летучий наш век И нас за могильной доскою,

За миром явлений не ждёт ничего – Творца оправдает могила его.

41

В несколько строф русский поэт сумел вложить, в сущности, всё главное для Гёте, очертив «вселенную» его помыслов и деяний. За только что приведённым глубоким осмыслением сделанного великим человеком хорошо чувствуется восхищение завидным уделом этого смертного, который обрел бессмертие и подал высокий пример законченной полноты жизненного самоосуществления.

Человечество многое постигало в феномене, который мы обо-

значаем понятием мир Иоганна Вольфганга фон Гёте. Но что-то в этом феномене нам ещё предстоит разгадывать. Как, например, заложенное в строках, венчающих трагедию «Фауст».

Всё быстротечное – Символ, сравненье. Цель бесконечная Здесь в достиженье. Здесь – заповеданность Истины всей.

Вечная женственность Ма´нит нас к ней.

Через смысловую многомерность сказанного в завершающей тираде главного труда Гёте мы прикасаемся к сокровеннонепостижимой тайне бытия. На эти слова из заключительной сцены «Фауста» написана Восьмая симфония Г.Малера, за которой закрепилось название «Симфония тысячи участников» (действительно, она требует огромного исполнительского состава – 9 солистов, три хора и большой оркестр с органом).

О последних тактах симфонии сам композитор писал: «Кажет-

ся, будто начинает звучать вся вселенная». Это самый большой фрагмент в той музыке на тексты Гёте, отдельные образцы которой назывались выше – воспримем его с полным вниманием как своего рода мистерию, как звуковой памятник великому поэту. И напоминая некое священнодействие, пусть эта музыка воспринимается как монумент в честь художественной вселенной, которую сотворил Иоганн Вольфганг фон Гёте.

Густав Малер

Восьмая симфония

Л.Бернстайн (6.20)

42

Остаётся заметить, что великий писатель имел к музыке весьма непосредственное отношение. В юности он учился игре на клавире и фортепиано. Находясь в Веймаре, содержал домашний хор, в котором пел партию баса. Особый интерес он проявлял к опере, в том числе создавая литбретто («Эрвин и Эльмира», «Клаудина» и др.).

На протяжении всей жизни Гёте не раз предпринимал опыты создания музыки, а также нередко заказывал музыкальные произведения для исполнения в домашнем кругу, чтобы «успокоить душу и освободить духов». Музыкальное искусство он считал той «истинной стихией, откуда берут начало все поэтические произведения».

В свою очередь, именно такой стихией стало для музыкального искусства творчество самого Гёте. То, что было написано композиторами разных стран на его произведения, поистине неисчислимо. К примеру, только «Лесной царь» был положен на музыку более 70 раз.

43

Александр Сергеевич Пушкин

Вхождение в огромный, всеобъемлющий мир, который мы называем творчеством Пушкина, начнём с понятия муза Александра Пушкина… Что мы вкладываем в это понятие?

Омузах, покровительницах искусства, пришедших из греческой мифологии, сам Пушкин упоминает постоянно. В стихотворении

«Кипренскому» (1827) он говорит о себе: «Меня, питомца чистых

муз…». В своём известном портрете О.Кипренский изобразил поэта на фоне античной статуэтки с лирой. Этот музыкальный инструмент, как символический атрибут поэзии, называется Пушкиным многократно, и он утверждает, что его «душа в заветной лире».

Муза для нас часто тождественна музыке. Корневая близость этих слов отнюдь не случайна, она связана и с тем, что богини поэзии изображались с лирой или флейтой (как известно, в античные времена поэтическое слово было неотрывно от музыки).

Об отношениях поэзии Пушкина с музыкой красноречиво говорит частое замещение им слова поэт словом певец. Это тождество было подтверждено в знаменитом отклике М.Лермонтова на смерть своего великого предтечи: «Замолкли звуки чудных песен…// Приют певца угрюм и тесен».

Омузыкальности стихов Пушкина свидетельствует качество тех поэтических характеристик, которые выдают его завидную чуткость к различным явлениям искусства звуков, будь то общий колорит

(«Что-то слышится родное // В долгих песнях ямщика: // То разгулье удалое, // То сердечная тоска» – метко схваченные свойства нашей песенности) или точно услышанный и образно воспринятый тембр

(«Свирели звук унылый и простой»).

И весьма примечательно, что Пушкину удалось сокровеннее других выразить мысль романтиков, ставивших музыку в иерархии искусств на самую высокую ступень.

44

Из наслаждений жизни Одной любви музы́ка уступает;

Но и любовь мелодия… («Каменный гость», 1830)

Анна Керн, слышавшая чтение стихов Пушкиным, отмечала, что оно «было таким музыкальным, что я истаивала», добавляя о поэте: «Он имел голос певучий и мелодический». Вероятно, именно так и бы-

ло. В любом случае, вслушиваясь в пушкинский стих, мы как само собой разумеющееся ощущаем органически присущую ему напевность.

Этой, поистине завораживающей мелодики стиха, Пушкин добивается уже пятнадцати-шестнадцати лет от роду.

По небу крáдется луна, На хóлме тьма седеет, На воды пала тишина, С долины ветер веет,

Молчит певица вешних дней В пустыне тёмной рощи, Стада почили средь полей, И тих полет полнóщи…

(«Мечтатель», 1815)

В своём искусстве версификации Пушкин прибегал подчас к прямому воспроизведению чисто музыкальных форм. В качестве одного из примеров можно сослаться на стихотворение «Ночной зефир…», которое представляет собой безупречно построенную форму рондо с троекратно повторяемым рефреном и контрастными к нему двумя эпизодами (схема: АВАСА), в которых подчёркнута певучесть слога («Взошла луна златая… Ножку дивную продень»). Есть здесь и

«настоящая» музыка («Тише… чу… гитары звон»), а в рефрене представлена звучащая атмосфера природных стихий с их лёгким струением и бурлящим шумом.

В.Белинский отозвался на это стихотворение целой поэмой, где, между прочим, вольно или невольно именует его пьесой (обозначение, обычно адресуемое музыкальным произведениям).

45

Что это такое? – волшебная картина, фантастическое видéние или музыкальный аккорд?.. Что это – поэзия, живопись, музыка? Или то и другое, и третье, слившееся в одно, где картина говорит звуками, звуки образуют картину, а слова блещут красками, звучат гармониею?..

Александр Даргомыжяский

Ночной зефир

(романс) И.Архипова (1.41)

* * *

В самом широком смысле муза Александра Сергеевича Пушкина – это то, что олицетворяло собой творческий дух великого поэта. Обратимся к начальным ступеням восхождения этого духа.

«Здравствуй, племя младое, незнакомое!» – таким пушкинским восклицанием можно было приветствовать стремительное восхождение Пушкина и его поколения на небосклон России середины 1810-х годов. Поколение это и его главное светило Александр Пушкин принесли с собой исключительно свежий взгляд на мир, что одно из преломлений нашло в особой лёгкости – лёгкости жизнеощущения, лёгкости общего тона, лёгкости самогó поэтического пера.

Была достигнута недоступная прежде способность высказываться в стихах необычайно живо и непосредственно, максимально используя выразительность естественной разговорной речи. Пушкин вошёл в русскую литературу именно с этим бесподобным умением свободно и легко говорить на любые темы, великолепно передавая через слово интонацию и смысловую окраску.

Ох, лето красное! любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

(«Осень», 1833)

«Ох, лето красное!..» – об этой способности русского человека «припечатать» словом говорил Н.Гоголь. И говорил, конечно же, в опоре на речевую практику произведений Пушкина, у которого учился литературному мастерству и в общении с которым прошёл свою главную «художественную школу». В его «Мёртвых душах» читаем на этот счёт следующее.

46

Выражается сильно российский народ! И если наградит кого словцом, то пойдёт оно ему в род и потомство… Нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.

Это о Пушкине! Его справедливо считают создателем нашего литературного языка. Он сумел свести воедино наиболее жизнеспособные элементы предшествующей отечественной письменности и живой разговорной речи разных слоёв русского общества своего времени, а также необходимые заимствования из других языков.

Ещё раз дадим слово Гоголю, который сказал о своём старшем собрате по искусству: «В нём заключилось всё богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех раздвинул ему границы и более показал всё его пространство».

Пушкинская лексика была и остается основой русского литературного языка. Поэтому неудивителен факт появления такого издания, как «Словарь языка Пушкина»: четыре чрезвычайно объёмистых тома (каждый – около и свыше тысячи страниц) с извлечениями из пушкинских текстов на каждое слово и с его кратким объяснением.

Впервые во всём блеске и во всей полноте пушкинское слово заявило о себе в поэме «Руслан и Людмила» (1820). Эта чудесная сказка при всей своей масштабности прочитывается на одном дыхании, что происходит благодаря «легкокрылости» (с этим пушкинским речением мы ещё встретимся) – «легкокрылости», которая поддержана поразительной непринужденностью повествования, излагаемого в свободной разговорной манере, только разговор этот облечён в ритм и рифму.

Лёгкость тона нередко переходит здесь в игривость, в чём признается и сам автор, говоря о своей поэме – «мой труд игривый», и даже называя её так: «мой лёгкий вздор».

Превосходным отблеском этой неотразимой пушкинской лёгкости воспринимается музыка Г.Свиридова из хорового концерта «Пушкинский венок».

47

Георгий Свиридов

Пушкинский венок

(хоровой концерт)

№ 8 Наташа

В.Минин (1.18)

Роман в стихах «Евгений Онегин» (1823–1831) называют энциклопедией русской жизни, но это и энциклопедия русского языка, который приобрёл в творчестве Пушкина законченную гибкость и естественность.

При всех перипетиях (несостоявшаяся любовь и несложившаяся судьба трёх основных персонажей – Онегина, Татьяны, Ленского, который к тому же погибает) от романа веет жизнелюбием, лёгкостью, даже игривостью. Как было это с «Русланом и Людмилой», так и в отношении «Евгения Онегина» даётся примечательная автохарактеристика.

… собранье пёстрых глав, Полусмешных, полупечальных, Простонародных, идеальных, Небрежный плод моих забав, Бессонниц, лёгких вдохновений, Незрелых и увядших лет, Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет.

Да, в «Евгении Онегине» есть всё, самое разное, но как при этом акцентировано то самое «легкокрылое»: «собранье пёстрых глав, // Полусмешных… Небрежный плод моих забав… лёгких вдохновений» –

именно такой тон и превалирует в романе, тон непринуждённо светский, часто шутливый, порой откровенно игривый.

Именно такую манеру, которую мы находим в двух названных созданиях поэта («Руслан и Людмила», «Евгений Онегин»), очевидно, и надо признать главенствующей в его творчестве.

Что же касается романа в стихах, то здесь лёгкости тона посвоему служит онегинская строфа. Как известно, она была введена Пушкиным специально для «Евгения Онегина» – отсюда и данное ей обозначение. Строфа как бы порхающая, «разговаривающая» с обая-

48

тельной светской непринужденностью. И это тем более удивительно, что взятая сама по себе она отличается исключительной сложностью.

Её четырнадцать строк рифмуются в строго определённой системе. Строфа имеет чёткую композиционную структуру: первое четверостишие задаёт тему, второе развивает её, третье является кульминацией, а последнее двустишие даёт завершающее резюме.

Но при всей внутренней сложности, онегинская строфа остаётся «легкокрылой», звонкой, светоносной. Таково и творчество Пушкина в целом. Оно напоминает айсберг: лёгкость, простота, доступность его «надводной» части и сложность, многомерность, чрезвычайно содержательная насыщенность глубинной основы.

Лёгкость поэтического изъяснения происходила, естественно, из общей настроенности, присущей музе Александра Пушкина. Настроенность эта ярко проявила себя в вольномыслии.

Один из самых своеобразных образцов этого вольномыслия – поэма «Гавриилиада» (1821), где, называя себя «повесой», автор пародийно вышучивает христианский догмат о непорочном зачатии. Демонстрируя полную раскрепощённость в отношениях с религией, Пушкин выступает здесь «отпетым» атеистом, создающим пикантноигривую версию библейского мифа и постоянно балансирующим на грани фривольности.

Таков, к примеру, эпизод после вещего сна, когда Марии привиделся Господь и когда она приметила в ангельском сонме Гавриила.

Красавица проснулась на заре

Инежилась на ложе томной лени. Но дивный сон, но милый Гавриил Из памяти её не выходил.

Царя небес пленить она хотела, Его слова приятны были ей,

Иперед ним она благоговела –

Но Гавриил казался ей милей…

Или такой характерный штрих вольномыслия. После происшествий памятного дня, когда, по Пушкину, Марии пришлось иметь дело подряд с дьяволом, Гавриилом и Господом в виде голубя, она простодушно удивляется случившемуся.

49

…Усталая Мария Подумала: «Вот шалости какие! Один, два, три! – как это им не лень? Могу сказать, перенесла тревогу: Досталась я в один и тот же день

Лукавому, архангелу и Богу».

В заключение, признаваясь в своей беспутности, автор поэмы не прочь перемениться, но при условии, что небо поможет ему увлечь некую даму.

Моим речам придай очарованье, Понравиться поведай тайну мне, В её душе зажги любви желанье, Не то пойду молиться сатане!

Угроза шутливая, однако какая раскованность скрывается за этой вольной игрой с традиционными моральными ценностями! Такое и сегодня может привести верующего человека в замешательство.

** *

Уже неоднократно звучала мысль о шутливости тона, к которой был так склонен поэт. Гоголь в одном из писем уверял, что Пушкин вообще «был охотник до смеха». В своём творчестве он являл чудесный, неистощимый дар юмора и остроумия.

Искры весёлости он часто высекает путём сопоставления высокого, патетического с обыденным, приземлённым. В своей первой поэме «героико-трагедийные» размышления Людмилы, обращённые к похитившему её Черномору, автор подытоживает совершенно неожиданной концовкой.

«Вдали от милого, в неволе, Зачем мне жить на свете боле? О ты, чья гибельная страсть Меня терзает и лелеет, Мне не страшна злодея власть: Людмила умереть умеет!

Не нужно мне твоих шатров, Ни скучных песен, ни пиров –

50