Литература и музыка
.pdfрвать с неё внешние покровы. Язвительная ирония Мефистофеля проникает в любые сферы, всюду вскрывая зряшное и обманчивое, камуфляж и мишуру разного рода. Вот, к примеру, его карикатура на философа.
Он покоряет глубиной вопросов, Он всё громит, но после всех разносов
Заводит новых предрассудков тьму.
Или звучащая в устах Мефистофеля едкая сатира на монаршьи причуды, где уже само по себе сопряжение вроде бы несопоставимых понятий король и блоха даёт эффект убийственного сарказма (это напрямую отзовётся в повести Гофмана «Крошка Цахес»).
Модест Мусоргский
Песня о блохе
Ф.Шаляпин (2.34)
** *
До сих пор речь шла об основных этапах эволюции творчества Иоганна Вольфганга фон Гёте: «Буря и натиск», эпоха классики, взаимоотношения с эпохой Романтизма. Теперь разговор пойдёт о константах («постоянных величинах») его художественного наследия, не зависящих от пребывания Гёте в рамках того или иного творческого периода. Первая из этих констант – культ любви.
Роберт Шуман
Песня любви
А.Аугер (2.07)
Культ любви… Да, об отношении Гёте к этому чувству можно говорить именно так. Чувство любви он возводит на самый высокий пьедестал. Его произведения пестрят всевозможными утверждениями и восклицаниями на этот счёт.
Что нам мир без любви!
То же, что волшебный фонарь без света...
(«Страдания юного Вертера»)
21
Вершина мечты, Любовь – это ты!
(«Неистовая любовь»)
Я так любил! Я грезил наяву! Тогда-то я и знал, что я живу!
(«Я так любил!..»)
Как видим, поэт утверждает, что по-настоящему живёшь только тогда, когда любишь. Поэтому и о возлюбленной он говорит как о пределе всего, что есть в мире.
Нет, весна не в блеске небосвода, Не в полях она.
Там, где ты, мой ангел, там природа, Там, где ты – весна
(«Белинде»)
Если доверять приведённым строкам, чувство любви для Гёте – превыше всего, в своей значимости оно перекрывает любые другие ценности жизни. Ему посвящено почти всё в ранней лирике поэта.
Прежде всего через эту тему он так ярко вошёл в немецкую литературу, обозначив в ней новую эпоху благодаря захватывающей силе эмоционального порыва, благодаря энергии и рельефности художественного выражения.
Дуга бровей. Лукавство глаз. Свежа и хороша.
Лишь стоит посмотреть – тотчас Заходится душа.
(«Кристель»)
На страницах произведений Гёте разворачивается целая «философия любви с разветвлённой базой аргументации, с детальным анализом причин и следствий, со своей системой тез и антитез. Для примера можно привести разворачиваемую в одной из пьес любопытную логику доводов человека, когда-то предавшего возлюбленную и теперь взывающего к её чувствам.
22
Если бы друг или возлюбленный, которого считали погибшим во время опасного морского плавания, внезапно возвратился и упал к вашим ногам, неужто вы не открыли бы ему объятий?
Разве житейское море, по которому носило меня всё это время, было менее бурным? Разве наши страсти, с которыми мы всю жизнь принуждены бороться, не страшнее волн, уносящих несчастного от родных берегов?
Мари´! Мари´! Неужто вы ненавидите меня, ведь я никогда не переставал любить вас! Неужто вы не пожелаете наслаждаться жизнью лишь потому, что в нашей любви был этот перерыв, краткий и мрачный?
(«Клави´ го»)
Общий диапазон оттенков в раскрытии чувства любви простирается у Гёте от сгущённого трагизма (история покинутой Маргариты в «Фаусте») до «легкокрылой» радости («Зезенгеймские песни») и даже до сугубо комедийных поворотов.
«Моя подружка неверна!» – Твердил я в исступленье, стоя На голом камне над рекою: Меня манила глубина.
Ягорьких слёз сдержать не мог –
Яплакал, ум зашел за разум, Хотел я это дело разом Покончить, бросившись в поток.
Была пучина впереди.
Стоял от смерти я на волос. Вдруг позади раздался голос: «Эй ты! смотри не упади!»
Очнулся я от забытья: Девица! Краше нет на свете!
«Как звать тебя, красотка?» – «Кете!» «О, Кете милая моя!
23
Ты жизнь вдохнула в мою грудь! От верной смерти удержала! Благодарю, но это – мало: Теперь отрадой жизни будь!»
Я рассказал, о чём грущу. Она сочувственно вздохнула. Поцеловал. Она прильнула, И смерти больше не ищу!
(«Спасение»)
Вот такой, стремительно разворачивающийся сюжет с необычайно лёгким переходом от последней степени отчаяния к полной беспечности.
** *
Узловым моментом гётевской концепции любви можно считать идею всепоглощающего чувства. Сам поэт хорошо знал, что это такое. Вспоминая о своей глубокой привязанности к возлюбленной прежних лет, он признаётся: «Моё влечение сделалось неодолимым: я не мог обходиться без неё, как и она без меня».
Примерно тогда же эта идея впервые вошла и в его творчество. Имеется в виду «Баллада о фульском короле», которая позднее была включена в «Фауст».
Король жил в Фуле дальной, И кубок золотой Хранил он, дар прощальный Возлюбленной одной.
Когда он пил из кубка, Оглядывая зал, Он вспоминал голубку
Ислёзы проливал.
Ив смертный час тяжёлый Земель он ро´здал тьму
Ивсё, вплоть до престола, А кубок – никому.
24
Со свитой в полном сборе Он у прибрежных скал В своём дворце у моря Прощальный пир давал.
И кубок свой червонный, Осу´шенный до дна, Он бросил вниз с балкона, Где выла глубина.
В тот миг, когда пучиной Был кубок поглощён, Пришла ему кончина, И больше не´ пил он.
Через трогательное повествование из рыцарских времён здесь утверждается мысль: настоящее чувство драгоценнее всех благ мира. Годом позже, в пьесе «Стелла», эта мысль подаётся уже на современном материале.
Главную героиню сам драматург охарактеризовал лаконичной репликой «горячая любовь и пылкая восторженность». В её образе и через её порывистую речь суть произведения предстаёт как апофеоз женской преданности.
Ах, в моём воображении любимый всегда и везде со мной, и все помыслы только о нём. Не успею опомниться, как его образ вновь передо мной!..
Вот вспомнилось, как будучи где-то в гостях, он оглянулся и посмотрел на меня… вот он скачет на коне по полю и у калитки бросается мне в объятия…
Блаженство первых взглядов, трепета, робкого шёпота, близости, покорности… самозабвения… первого быстрого, обжигающего поцелуя…
Ах, мужчины, мужчины! Каким предвкушением блаженства переполняют они наше сердце! Какие новые незнакомые чувства и надежды зарождаются в душе, когда их бурная страсть передаётся каждому нашему нерву!
25
Описанию всеохватывающего чувства любви целиком посвящён роман «Избирательное сродствó». Он буквально взывает: не препятствуйте соединению истинно любящих сердец! Никакие доводы разума не могут быть приняты при этом. Ставя преграды, мы совершаем преступление, губим души и жизни. Как некогда сошли в могилу Ромео и Джульетта у Шекспира, так и у Гёте уходят из этого мира герои его романа, которым только в последние дни довелось испытать счастье быть рядом.
Они оказывали друг на друга действие почти магнетическое. Если кого-то из них что-то удерживало в одном конце дома, другой мало-помалу невольно приближался к нему. Если они оказывались в одном помещении, то тотчас уже стояли или сидели рядом. Только самая непосредственная близость успокаивала их, и этой близости им было достаточно; не нужно было им ни взгляда, ни слова, ни жеста, ни прикосновения, а лишь одно – быть вместе. И тогда это были уже не два человека, а один человек, в бессознательно полном блаженстве…
Пётр Чайковский
Нет, только тот, кто знал
(романс) П.Лисициан (2.30)
** *
Иоганну Вольфгангу Гёте, как художнику, всегда было чуждо какое бы то ни было фарисейство, то есть ханжество и лицемерие. Может быть, особенно сильно это сказалось в живописании мира любви.
Какой невероятной смелостью нужно было обладать, чтобы в те давние времена, за два столетия до «сексуальной революции», предложить в пьесе «Стелла» совершенно неординарный выход из, казалось бы, неразрешимой коллизии!
В этой «драме для любящих» (таков авторский подзаголовок) герой соединяет свою судьбу одновременно с когда-то покинутой им женой и с женщиной, которую полюбил позже, что делается с согласия обеих – каждая из них не мыслит для себя счастья за счёт другой. Взаимное благородство и свобода от традиционных условностей позволяют пойти на брак втроем.
26
За столь экстремальное художественное решение молодому Гёте пришлось выдержать настоящую осаду моралистов, и в Гамбурге (а это был ведущий театральный город Германии тех лет) по требованию духовенства пьеса была снята с репертуара.
Смелость Гёте состояла и в том, что он неустанно прославлял утехи земной, чувственной любви. Эта стихия настоящим водоворотом забурлила в его ранней лирике.
Я в танце смог её обнять, Прижать к себе плотней Летит земля, и не унять Мне радости своей.
Она, от пляски во хмелю, Ко мне прильнёт сама.
Ия подобен королю
Исчастлив без ума!
Всё ненасытней с каждым днем Я к ней одной стремлюсь.
За то, чтоб ночь с ней быть вдвоём – Всем в мире поступлюсь.
Откажет мне она и впредь, Тогда, того гляди, Не прочь я даже умереть, Но… на её груди.
(«Кристель»)
Этот дар говорить «на улыбке» часто позволял поэту со всей откровенностью выражать чувственно-полнокровное жизневосприятие, обращённое к плотским наслаждениям. Вот одна из его эпиграмм на этот счёт.
Грешников больше всего, говорят, любили святые, Также и грешниц; я сам в этом похож на святых.
(«Грешников больше всего…»)
Свобода мысли и эмоциональная раскрепощённость не раз подталкивали Гёте к «запретному плоду» эротики.
27
О, как милую я сжимаю в жадных объятьях, О, как к мягкой груди грудь моя льнёт потесней, О, как, голову к ней положив на колени, гляжу я Снизу любимой в глаза, милые губы ищу.
(«Римские элегии»)
Совершенно непривычный поворот эротической стихии находим в «Письмах из Швейцарии», где в качестве «автора» выступает Вертер до его трагической истории в романе «Страдания юного Вертера».
Как-то он возымел желание насладиться созерцанием прекрасного женского тела, которое не раз видел на картинах, но не в натуре
(«Я твёрдо решил, чего бы это мне ни стоило, увидеть девушку в природном состоянии»). За определённую плату Вертеру удаётся найти такую модель. И вот в комнату, где он расположился, входит
«чудесно сложённая, красивая женщина».
Она, как будто не замечая меня, сбросила черный капот и принялась за туалет. Сняла с головы большой чепец, закрывавший её лицо; обнаружились прекрасные черты, темнорусые густые волосы рассы´ пались по плечам большими волнами. Она начала раздеваться.
Что за диковинное ощущение, когда спадали одна одежда за другой… я растерялся при виде этого чудесного тела. Не могу описать тебе всю последовательность очаровательных картин, которыми прекрасная девушка дала мне налюбоваться. Она была прелестна, пока раздевалась, она была прекрасна, изумительно прекрасна, когда упала последняя одежда.
Надо признать, что при всей одухотворённости и поэтичности описания читатель становится незримым свидетелем сеанса стриптиза в прямом и полном смысле этого слова. Было ли такое с самим Гёте или это плод его фантазии, не столь важно. Примечательна необычайная дерзость воспроизведённого художественного эксперимента – это ли не «авангард» рубежа XIX века?!
Хуго Вольф
Очарованная
(романс)
М.Доббс (3.08)
28
** *
Как ни у кого другого, творчество Гёте до предела насыщено мыслью, что составляет вторую из определяющих констант его наследия. Своё неустанно накапливаемое, непрерывно обогащаемое знание мира и человека он претворял во всевозможных ракурсах – от глубинно философского до сугубо житейского. Во взаимодополняющем разбросе этих двух граней как раз и удаётся наилучшим образом почувствовать масштаб мыслительного потенциала гётевского художественного наследия.
Мудрость его философского ви´ дения мира начинается с понимания ограниченности человеческого знания (то, что своё предельное выражение получило в сентенции «Я знаю только то, что ничего не знаю»). На этот счёт в мемуарах «Поэзия и правда» читаем:
Словно бичуемые незримыми ду´хами времени, мчат солнечные кони колесницу судьбы, и нам остаётся лишь твердо и мужественно управлять ими, сворачивая то вправо, то влево, чтобы не дать колёсам там натолкнуться на камень, здесь сорваться в пропасть. Куда мы несёмся, кто знает? Ведь даже мало кто помнит, откуда он пришёл.
Взор Гёте-мыслителя способен к глобальному охвату явлений.
Только вся совокупность людей составляет человечество, только все силы, взятые вместе, составляют мир…
Прервёмся на мгновенье. Не может быть сомнений в том, что эта мысль, высказанная в романе «Годы учения Вильгельма Мейстера», оказала самое непосредственное воздействие на историческую концепцию Л.Толстого, развиваемую им в эпопее «Война и мир». Но вернёмся к рассуждению Гёте.
Только вся совокупность людей составляет человечество, только все силы, взятые вместе, составляют мир. Между собой они часто приходят в столкновение и стремятся уничтожить друг друга, но природа связует их и воссоздаёт снова.
29
Нам, живущим сегодня и знающим, какие ужасающие разрушения принёс прошедший недавно ХХ век, провидческая и утешительная мысль Гёте особенно понятна. Что только ни делали люди за многие тысячелетия, чтобы превратить всё на земле в прах и запустение, однако мир и по сей день существует.
Исключительное творческое завоевание Гёте состояло в том, что он, предвосхищая и опережая философские построения Гегеля, постигал и раскрывал в художественных формах законы диалектики. Конечная суть его осмысления закономерностей жизненного процесса заключалась в осознании мира и человека в их неостановимом движении, в их развитии через борьбу противоречий, в сложном взаимодействии противодействующих начал.
Лаконичный итог исканиям неустанно познающего разума подводится в одном из самых поздних стихотворений Гёте – «Завет»
(1829).
Кто жил, в ничто не обратится! Повсюду вечность шевелится. Причастный бытию блажен! Оно извечно; и законы Хранят, тверды и благосклонны, Залоги дивных перемен…
Но трезво приступайте к чуду! Да указует разум всюду, Где жизнь благотворит живых.
В ничто прошедшее не канет, Грядущее досрочно ма´нит, И вечностью заполнен миг.
Гёте говорит здесь о диалектике взаимоперетекания друг в друга вечного, непреходящего и сиюминутного, суетного, говорит о том, что каждый миг любой жизни входит необходимой частицей в нескончаемое движение всеобщего мироздания.
С философских высот Гёте часто спускается на «бренную землю», чтобы поделиться с читателем житейской мудростью. Важнейшим её основанием было трезвое ви́дение жизни.
30