Концепт «свой-чужой» в досоветской и советской словесной культуре. Учебное пособие по спецкурсу

В центре наших наблюдений - ССК. ССК - это «общие принципы и закономерности «языковой жизни» советского общества». Различные аспекты ССК изучаются со времени ее возникновения, особенно много сделано в постсоветские годы, но, несмотря на множество посвященных ей работ, в том числе и фундаментальных, ССК изучена недостаточно и несколько односторонне [Романенко 2001].

Лексическая система языка советского времени изучалась лингвистами с момента ее появления до постсоветского времени. Различные аспекты этой проблемы нашли свое отражение в трудах отечественных ученых (А.М. Селищев, Г.О. Винокур, С.И. Карцевский,

В.З. Паперный, М.А. Кронгауз, А.П. Романенко, А.А. Пихурова и др.). Очерк изучения ССК дан в работах А.П. Романенко [Романенко 2002;

2003].

В20-30-е годы Г.О. Винокур, С.И. Карцевский, Е.Д. Поливанов, А.М. Селищев, П.Я. Черных, Р.О. Якобсон изучали преобразования, происходящие в русском литературном языке после 1917 года. Были обнаружены значительные изменения в лексической и стилистической системе (прежде всего появление множества аббревиатур, экспансия варваризмов и диалектизмов, значительное влияние просторечия и одновременно официально-деловой речи, сдвиги в семантике и эмоциональной окраске многих слов).

Так, анализ происходящих в русском языке изменений, связанных с революцией и утверждением нового строя, осуществил А.М. Селищев в книге «Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917-1926)» [Селищев 1928]. Выделяя коммуникационную, эмоционально-экспрессивную и номинативную функции языка, ученый прослеживает не только процесс формирования базовых для советского строя политических понятий, но и отмечает, как «отстающий» мир социально-политических институтов и явлений пытается соответствовать новым образам, отраженным в языке: «Очень я новые слова полюбил.

Только по простым делам не умею их к слову сказать. Что ни скажу, все мимо» [Селищев 1928]. Автор не просто приводит список словарных новшеств, но и показывает причины их появления в русском языке, устанавливает социальные и стилистические границы их распространения, дает им оценку с точки зрения литературной нормы [Романенко 2002].

Вкниге Г.О. Винокура «Культура языка. Очерки лингвистической технологии» представлены интересные наблюдения над сложносокращенными словами, речевыми штампами, языком и стилем периодической печати [Винокур 2000].

М.А. Рыбникова в своей работе «Введение в стилистику» [Рыбникова 1937] отмечает в лексическом составе современного языка

11

«громадную роль» советских новообразований, неологизмов. Новые слова порождены новизною жизни, сила их в том, что они актуальны и обладают идеологическим весом. По мнению М.А. Рыбниковой, рост лексического состава языка послеоктябрьского времени происходит не только за счет создания новых слов, сколько за счет нового осмысления старой лексики [Рыбникова 1937]

В.В. Виноградов в своей работе «Изучение литературного русского языка за последние десятилетия в СССР» [Виноградов 1955], обобщая результаты работы лингвистов в сфере изучения лексики современного русского языка, выделяет основные аспекты ее исследования: характеристика изменений в русском литературном языке за советский период; изучение производственно-профессиональной лексики; систематизация и обобщение работ по русской научной терминологии; усиление тенденций по введению иноязычных заимствований в лексическую систему языка и др. Таким образом, как отмечает автор, в 4050 гг. продолжает накапливаться материал для обобщений, относящихся к законам и правилам изменений современной русской литературной лексики в связи с ломкой старых общественных отношений и формированием новых [Виноградов 1955].

Языку советского времени посвящены работы С.И. Ожегова «Лексикология. Лексикография. Культура речи» [Ожегов 1974], И.Ф. Протченко «Лексика и словообразование русского языка советской эпохи» [Протченко 1975]. В монографии И.Ф. Протченко особое внимание уделено общественно-политической лексике и спортивной терминологии, а так же описанию наиболее продуктивных способов словообразования.

Особого внимания заслуживает работа Н.А. Купиной «Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции» [Купина 1995], в которой рассматривается словарь советских идеологем, относящихся к политической, философской, религиозной, этической и художественной сферам, а также языковое сопротивление и языковое противостояние коммунистической идеологии внутри России. Автор считает, что основной функцией тоталитарного языка является функция идеологического предписания, реализующаяся в идеологеме, под которой понимается мировоззренческая установка (предписание), облеченная в языковую форму. По материалам «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д.Н. Ушакова автор выделяет и описывает основные идеологемы тоталитарного языка, такие, как политика, партия, генеральная линия партии, ленинизм и др. Рассматривая ведущие семантические (политическая, религиозная, этическая, художественная, правовая) сферы, обслуживающие идеологию, Н.А. Купина приходит к выводу, что процесс идеологизации (политизации), захватывающий лексическую семантику, регулярные идеологические «добавки», формирование прямой аксиологической поляризации на базе «сквозных» оппозиций позволяют

12

охарактеризовать словарь тоталитарного языка как словарь идеологем. Ложные суждения, лежащие в основе ряда идеологем, служат базой для развития мифов и внедрения их в общественное сознание [Купина 1995].

К этому времени относятся и труды, исследующие советскую культуру в целом. Наиболее значима в этом смысле работа В.З. Паперного «Культура «Два» [Паперный, 1996], в которой автор впервые заговорил о противопоставлении двух культурных моделей советской эпохи и на лексическом уровне.

В монографии А.П. Романенко «Советская словесная культура: образ ритора» [2000] автор исследует общие закономерности ССК через языковую личность, называемую в работе образом ритора. На основе учения Ю.В. Рождественского об этосе, пафосе и логосе А.П. Романенко рассматривает условия речевой деятельности советского ритора (этос), направленность содержания его выступлений в зависимости от вида речи (пафос) и средства языкового выражения применительно к условиям и направленности содержания (логос). Для описания ССК А.П. Романенко использует две культурные модели: К1 и К2. Они находятся между собой в противоборствующих отношениях, К2 пытается уничтожить свою предшественницу. Отношения между языками этих двух культур неоднозначны. А.П. Романенко различает их как старый и новый и описывает их не как разные языки, а как два языковых стандарта: язык 1 старым назвать нельзя (только старый «модернизированный» язык), потому что культура 1 его «перерабатывала». Язык 2 - собственно новый. «Ощущение новизны языка и всей речевой деятельности подкреплялось культивировавшимся враждебным отношением к старому, в том числе к культуре 1». Именно язык 2 принято называть новоязом (по Оруэллу), или канцеляритом (по К.И. Чуковскому) [Романенко 2000].

В работах Н.А. Кожевниковой [1998], С. Кордонского [1994], Э. Лассан [1995], Ю.И. Левина [1998], В.М. Мокиенко и Т.Г. Никитиной

[1998], Б.Ю. Нормана [1994], П. Серио [1999], А.П. Чудинова [1997] и

целого ряда других авторов проводится мысль о том, что в языке ССК существовала «диглоссия» [Вежбицка 1993], точнее, использовалось несколько «диалектов» (официальный, диссидентский, обывательский, «потаенный»). Как справедливо отмечает М.А. Кронгауз, неверно считать, что «русский язык в советскую эпоху был неуклюж, бюрократичен и малопонятен. Таким была только одна из его форм, а именно «новояз», но другим «новояз» быть и не мог. Его устройство определялось его предназначением» [Кронгауз 1999: 139]. Следует подчеркнуть, что советский «новояз» - это не язык всего советского народа, а официальный язык тоталитарного общества. Бюрократичность, «двоемыслие» (по Дж. Оруэллу), максимальная обезличенность, эзотеричность (наличие смыслов, понятных только специалистам), ритуальность - это естественные свойства официальной политической коммуникации, которые в той или иной мере

13

присутствуют и во многих современных политических текстах официального (и не только официального) характера. Разумеется, бюрократическим и неуклюжим был не русский язык, а коммуникативная деятельность большинства советских лидеров, речевая практика которых если не считалась образцовой, то по меньшей мере воспринималась как наиболее соответствующая духу эпохи [Чудинов 2003].

Специфика ССК заключается в ее гетерогенности: «единстве и борьбе» двух культурно-исторических нормативов, двух культурных моделей (см. работы В.З. Паперного, А.П. Романенко и др.).

В.З. Паперный в своей работе «Культура «Два» [Паперный 1996] представляет описание истории архитектуры советского периода с помощью двух культурных моделей: К1 и К2. Под К1 понимается модель, с помощью которой интерпретируется материал 1920-х гг., а под К2 — процессы 1930–50-х гг. Оппозиция «К1 –К2» представляется достаточно удобной для описания событий, происходивших в том же самом пространстве, но в другие времена, и в данной работе автор высказывает предположение, что некоторую часть событий русской истории можно описать в терминах поочередного преобладания К1 и К2.

Идея циклических процессов в русской истории не нова. Уже В. Ключевский говорил о чередовании распространения населения в пространстве и его остановок: «Ряд этих периодов – это ряд привалов или стоянок, которыми прерывалось движение русского народа по равнине» [Паперный 1996: 19]. Попытка построить трехфазную циклическую модель русской политической истории содержалась в неопубликованной работе А. Янова. Но в наиболее ярком виде идея циклического развития русской истории содержится в многочисленных работах А. Куркчи [Паперный

1996: 19].

Основная гипотеза В. Паперного состоит из двух утверждений. Первое: все процессы, происходившие в советской архитектуре в 20-30-е годы, можно рассматривать как выражение более общих культурных процессов, главным из которых следует считать победу К2 над К1. Второе: некоторые процессы русской истории носят циклический характер, и их можно описать терминах чередования К1 и К2 [Паперный 1996: 21].

Культурные процессы интерпретируются в трех аспектах, сформулированных автором в виде основных оппозиций

растекание/затвердевание, механизм/человек, лирика/эпос. К1

характеризуется растеканием, механистичностью и представляет собой лирику. Что касается К2, она затвердевает, обращена на человека и склонна к эпосу.

К1, связанная с авангардом, мыслит себя как начало новой эпохи, решительно отказываясь от прошлого. К2, отражающая явления, получившие в кругу интеллигенции 1970-х гг. названия вампир и

14

репрессанс, наоборот, видит свое место в истории как финал мирового культурного развития.

Вместо коллективного (по сути анонимного) авторства К1 приходит ориентация на индивидуальность. В К2 все тем индивидуальнее, чем выше к вершине иерархии, и тем менее индивидуально, чем ближе к подножию пирамиды.

К1 оперирует двумя, на первый взгляд, несхожими тенденциями: беспредметностью и жизнестроительством. Однако К2 мыслит обе эти тенденции как нечто неживое, противопоставляя им культ живого, ассоциирующийся со здоровьем и плодородием.

Если К1 механистична, то К2 связывает себя с живым организмом. К1 опирается на абстрактные понятия, К2 — на имена. К1 охотно обращается к цифрам, с точки зрения следующей эпохи, она — нема. К2 — культура слова. К1 ориентируется на целесообразность. К2 ориентируется на художественность. К1 исключает индивидуальность, а К2 ориентируется на человека, но человека идеального, который никак не связан с реальными людьми, населяющими СССР. Расхождения между идеальным образом и реальной жизнью К2 не замечает.

В интерпретации В. Паперного К1 и К2 помимо очевидных различий обнаруживают и общность, которая, прежде всего, заключается в исключении личности и на уровне создания, и на уровне «потребления» культуры.

Разграничение типов культур существенно для нашего курса, поэтому в нем используются термины К1 - элитарная модель и К2 - массовая модель, опирающаяся на народный тип [Романенко 2005: 115117]. Разумеется, К1 и К2 – это не элитарная и народная культуры в чистом виде, а советская (массовая) модификация этих типов.

4.Из истории изучения концепта «свой - чужой»

Вцентре наших наблюдений концепт «свой – чужой» в ССК. Данная оппозиция пронизывает всю культуру и носит универсальный характер, так как в основе всякого коллективного, массового, народного, национального мироощущения лежат механизмы тождества и различения своего и чужого. Отдельные аспекты данной проблемы представлены в

трудах отечественных и зарубежных лингвистов. В словаре Ю.С. Степанова «Константы: Словарь русской культуры» [Степанов 1997] этому концепту посвящена отдельная словарная статья, которая построена по следующему плану: общее (культурологическое) введение; происхождение и эволюция противопоставления; его предыстория по данным языка; его проявления в культурных, т.е. внеэтнических, сообществах людей [Степанов 1997: 472]. Этимологии и анализу концепта в индоевропейской культуре посвящена работа Э. Бенвениста [Бенвенист

15

1995]. Эта оппозиция была охарактеризована ученым в рамках противопоставления «свободный человек – раб, чужой, чужеземец».

Главное положение, установленное Э. Бенвенистом на материале анализа индоевропейских слов, заключается в том, что понятие «свой» первоначально является осознанием кровного родства некоторой группы людей (рода, клана), в пределах которой человек одновременно осознает себя «свободным от рождения, свободным по рождению» и

противопоставляет себя «другим» - «чужим, врагам, рабам» [Бенвенист 1995]. Таким образом, понятия «свой» и «свободный человек» исконно связаны. Это прямо отражается и в связи соответствующих корней в русском языке.

В полном соответствии с данными этимологии, показывающими предысторию этого концепта, прослеживается его история по данным древнейших письменных текстов. Здесь понятие «свой» ассоциируется с зарождающимся новым понятием «свой клан», «свой народ», «свое племя», далее – просто с понятием «племя», «народ». Примером данного положения являются собственные имена различных племен: герм. древневерхн. -нем. Swābā «швабы» или лат. Sabīnī «сабины», буквально «принадлежащие к своему племени».

О характерных особенностях концепта в древнерусской литературе рассуждает в своей работе «Мир человека в слове древней Руси» В.В. Колесов [Колесов 1986]; А.Б. Пеньковский в статье «О семантической категории чуждости» [Пеньковский 1989] выдвигает гипотезу об отраженности данного семантического принципа в системе языка; Т.В. Резанова в статье «Свое» и «чужое» в сказочной поэме П.П. Ершова «Конек-горбунок» [Резанова 2003] и О. Йокояма в работе «Свои» и «чужие»: межкультурные стереотипы в чеховской России» [Йокояма 2003] на примере художественной литературы ХIХ – ХХ вв. отмечают нейтрализацию, утрату резкой контрастности и одномерности в данной оппозиции.

Вопросы, выносимые на обсуждение (коллоквиум 1):

1.Место когнитивной лингвистики в истории языкознания XX в.

2.Основные понятия когнитивной лингвистики

3.Концепт как одно из основных понятий лингвокультурологии

4.Понятие ключевого слова

5.Словесная культура: основные вопросы и проблемы

6.Советская словесная культура

7.История изучения концепта «свойчужой»

При ответе на данные вопросы рекомендуем воспользоваться дополнительной литературой:

16

Дополнительная литература

Баранов А.Н., Добровольский Д.О. Постулаты когнитивной семантики // Известия АН. Сер. лит. и яз. 1997. Т.56. № 1.

Герасимов В.И. К становлению «когнитивной грамматики» // Современные зарубежные грамматические теории. М., 1985.

Демьянков В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпретирующего подхода // Вопр. языкозн. 1994. № 4.

Касевич В.Б. О когнитивной лингвистике // Общее языкознание и теория грамматики. СПб., 1998.

Кубрякова Е.С. Начальные этапы становления когнитивизма: лингвистика — психология — когнитивная наука // Вопр. языкозн. 1994. № 4.

Кубрякова Е.С., Демьянков В.З., Панкрац Ю.Г., Лузина Л.Г. Краткий словарь когнитивных терминов. М., 1996.

Лакофф Дж. Когнитивная семантика // Язык и интеллект. М., 1995. Паршин П.Б. Теоретические перевороты и методологический мятеж

в лингвистике XX века // Вопр. языкозн. 1996. № 2.

Рахилина Е.В. Основные идеи когнитивной семантики // Фундаментальные направления современной американской лингвистики: Сб. обзоров. М., 1997; Когнитивная лингвистика: История, персоналии, идеи, результаты // Семиотика и информатика. Вып. 36. М., 1998; Семантика русских «позиционных» предикатов: «стоять», «лежать», «сидеть» и «висеть» // Вопр. языкозн. 1998. № 6.

Скребцова Т.Г. Американская школа когнитивной лингвистики / Послесл. Сухачев Н.Л. СПб., 2000.

Теория метафоры / Вступ. ст. и сост. Арутюнова Н.Д. М., 1990. Фрумкина Р.М. Когнитивная лингвистика или «психолингвистика

наоборот»? // Язык и речевая деятельность. М., 1999. Т. 2.

Ченки А. Современные когнитивные подходы к семантике: сходства и различия в теориях и целях // Вопр. языкозн. 1996. № 2.

Ченки А. Семантика в когнитивной лингвистике // Фундаментальные направления современной американской лингвистики. М., 1997.

17

ТЕМА 2. КОНЦЕПТ «СВОЙ-ЧУЖОЙ»

ВРУССКОЙ ДОСОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРЕ

1.Концепт «свой - чужой» в русской народной культуре

1.1.Концепт «свой - чужой» по данным фольклора

Источниками данной части курса послужили сборники русского фольклора: [Даль 1984], [Золотые россыпи… 1998], сборники сказок и былин, из которых методом сплошной выборки было отобрано около 1700 словосочетаний с семантикой «свой» и «чужой»: со значением «свой» - 1000 (58%) словосочетаний и «чужой» - 700 (42%) словосочетаний.

Категория свой представлена 4 тематическими группами. Первая группа (500 словоупотреблений – 50%), связана с темой «земля, дом,

имущество»: свой конь (50), своё (46), сторона (34), земля (22), дом (18), гнездо (10), болото (6), лук (4), кошель (4), копье (4), сабля (4), платье (4), нож (4), место (4), стадо, ноша, товар, рубашка и др. Например: «Своё берегу, а чужого не надо» [Золотые россыпи 1998]; или «Всякому мила

своя сторона»; или «Всяк кулик своё болото хвалит» [Даль 1984] и др..

Вторая по численности (200 словоупотреблений – 20%) группа объединена темой «внешний и внутренний мир человека»: голова (40), ум

(34), борода (20), нос (16), душа (10), печаль (8), язык (6), воля (4), печаль

(4), рот, кожа, слеза, хребет, голос, шея, беда, бока и др. Например: «Свой ум – царь в голове» [Золотые россыпи 1998]; или «Кот скребет – на

свой на хребет», «Хорошо кукуешь – да на свою б голову» [Даль 1984] и

др.

Следующая группа слов (160 словоупотреблений – 16%), объединена темой «близкие отношения или совместная деятельность»: свой (36),

богатыри (12), товарищи (12), русский (8), друг (8), княгиня (6), дурак (4), холопы, князь, народ, люди и др. Например: «Свой своему поневоле друг»; «Свои люди - сочтемся» [Золотые россыпи 1998]; или «С чужим не бранись, а с своим не вались» [Даль 1984]; или «И бьет челом Илья Муромец с своими товарыщи: «Государь князь Владимер Всеслаевич! Умилосердися, пожалуй нас, Холопей своих» (Богатырское слово) и др.

Четвертая группа (140 словоупотреблений – 14%) – «семья и род»:

своя семья (25), жена (16), сын (12), брат (12), мать (8), родители (8), дети/ дитя (8), род-племя, племянник, сестра и др. Например: «Всякому

свое дитя милее» [Золотые россыпи 1998]; или «Ссора в своей семье до первого взгляда»; «Он своих родителей за чужим кануном поминает» [Даль 1984]; «Во стольном славном граде Киеве Говорит князь Владимир Всеславич киевской Своим богатырем Илье Муромцу с товарищи»

(Святогор и Илья Муромец).

Чужие\чужое в фольклорных текстах мы объединили в две тематические группы. Первая группа (390 словоупотреблений – 55%)

18

связана с темой «не нашей земли, иноземный»: татары (45), чужая сторона (30), чужбина (26), неверная земля (25), сила поганая (22), враг (12), немец (10), грек (6), калмык (6), мордва (6), молдаван, цыган, жид, турок, грузин, заморье, орда, земля и др. Например: «На чужой стороне и весна не красна», «На чужбинке, словно в домовинке», «Хвали заморье, а сиди дома», «Бог создал Адама, а черт - молдавана», «У немца ножки тоненьки, душа коротенька» [Даль 1984]; или «За три годы Настасьюшка просватана, Во тую ль во землю во неверную, За того ль царища за Кощерища» (Иван Годинович); «И всю силу татарскую поганую побили, А твоих лутчих богатырей, Идола Скоропеевича да Тугарина Змиевича, живых взяли. Татар всех побили, тем на Руси не бывати » (Богатырское слово) и др. Эта тематическая группа отличается обобщенностью образа чужеземца, живущего в «неверной стороне», которому присущи сугубо отрицательные определения и качества.

Вторая тематическая группа (310 словоупотреблений – 45%) – «не свой, принадлежащий другому»: чужое (45), беда (20), хлеб (16), горе (12),

душа (10), жена (8), руки (8), кусок (6), добро (4), карман, печаль, конь, деньги, каравай, одежда и др. Например: «На чужой хлеб глядя, сыт не будешь», «Чужое горе не болит» [Золотые россыпи 1998]; или «В чужую жену черт ложку меда кладет», «Бедный по чужому тужит», «Чужой талан скоро растет, а наш ни лезет, ни ползет», «От чужих ворот легок поворот», «Чужие куры растятся, а наши только топорщатся»

[Даль 1984] и др.

Итак, в НК по данным фольклора (НК1) категория свой представлена 4 тематическими группами. Самая многочисленная группа «земля, дом, имущество» (50%), затем практически одинаковое процентное распределение у остальных трех групп: «внешний и внутренний мир человека» (20%), «близкие отношения или совместная деятельность» (16%) и «семья и род» (14%). Наиболее важными являются имущественные отношения.

Категория чужой представлена 2 тематическими группами – «не нашей земли, иноземный» (55%) и «не свой, принадлежащий другому» (45%). Чужой – как чужеземец, враг, представитель другого народа достаточно широко распространен в НК1, его образ отличается обобщенностью и отрицательным к нему отношением со стороны «своего».

Таким образом, в НК1 достаточно четко распределена социальная оценка: «свой» - своё имущество, земля, близкие люди и члены семьи, «чужой» - чужеземец и все то, что не принадлежит «своим».

19

1.2. Концепт «свой - чужой» по данным русского донационального языка и литературы

Русский письменный донациональный язык и словесность, строго говоря, формально относятся к ЭК. Однако, по сути дела, это еще не собственно ЭК, а начальный этап ее формирования на основе НК. Это своего рода «переходный период» между двумя культурными стратами. Поэтому содержательно, идеологически эти источники ближе к НК, представляют ее в бóльшей степени, чем ЭК. Поэтому мы с определенной долей условности, несколько упрощая реальную картину, относим полученные на этом материале сведения к НК.

Концепт «свой - чужой» в рамках донационального языка истолковывается в ряде лингвистических исследований, таких как: «Словарь славянской мифологии», «Константы. Словарь русской

А.Б. Пеньковского и др. В приложении к социуму он осмысляется через разноуровневые связи человека: кровно-родственные и семейные (свой/чужой род, семья), этнические (свой/чужой народ, нация), языковые (родной/чужой язык, диалект), конфессиональные (своя/чужая вера), социальные (свое/чужое сообщество, сословие).

В данных работах отмечаются основные семантические признаки данной оппозиции в НК: «свой» мир – мир уникальных и индивидуальных объектов, конкретный, близкий, родственный; «чужой» мир – это масса, толпа, социально и культурно чуждая и враждебная, опасная иноземная, инородная, посторонняя, далекая и неведомая.

Дополним и расширим анализируемый материал примерами из древнерусских текстов. Словесные произведения, строго говоря, к НК не относятся. Это не диалекты и не фольклор, однако в этих материалах, по нашему мнению, отражается интерпретация концепта «свой - чужой», присущая НК, а не ЭК, которая находится еще в стадии формирования.

Для наблюдений над текстовой реализацией концепта «свой - чужой» было выбрано 9 наиболее известных произведений древнерусской литературы с XI – XVII вв. (см. список источников), из которых методом сплошной выборки было отобрано около 360 словосочетаний с семантикой «свой» и «чужой»: со значением «свой» - 300 (84%) словосочетаний и «чужой» - 60 (16%) словосочетаний.

«Своим» в древнерусской литературе может быть все, что связано с родной семьей, землей, имуществом, то есть, с тем, что может принадлежать, свойственно или присуще человеку.

Категория свой представлена 4 тематическими группами. Первая группа (160 словоупотреблений – 53%), связана с темой «семья и род»:

свой брат (31), отец (25), брат(14), жена (11), род (9), сродница (7), муж

20