Как рождаются открытия

потому что для него работать значило думать. Иногда же он сам спрашивал кого-нибудь из знакомых: «Сколько часов в день Вы работаете?». И когда получал ответ – восемь или десять, пожимал плечами и говорил: «Я не могу так долго работать. Я не могу работать больше четырех-пяти часов в день, я не трудолюбивый человек».

В действительности А. Эйнштейн отдавался творче­­ ской работе полностью, всецело, что давало ему большое удовлетворение и делало творческий труд более эффек­ тивным.

Ученый никогда не останавливается в своем устрем­­ лении к познанию истины. Таким был Николай Ивано­­ вич Вавилов (1887–1943). Его работоспособность являлась поистине потрясающей. Закрываясь плащом от пролив­ ного дождя, он с раннего утра долго ездил по опытным участкам. И не раз его сотрудники задумывались над вопросами: что заставляет Николая Ивановича, акаде­ мика, ученого с мировым именем, вставать на рассвете и на тачанке колесить по размокшей степи для того, чтобы посмотреть лесные посадки? Разве многие агроно­­ мы интересуются этим? Как может один человек постиг­ нуть большие вопросы происхождения, географии и сис­ тематики­ культурных растений, сложнейшие спорные проблемы­ генетики и сверх всего – глубоко вникать в де­ ло интродукции древесных пород в степи?

По свидетельству всех, кто близко знал Вавилова, он спал в сутки не более четырех-пяти часов, и это его впол­ не удовлетворяло. Казалось, природа наделила организм ученого какими-то особыми физическими качествами, специально приспособленными к той гигантской работе, для которой он был предназначен. В институте растение­­ водства ему приносили вечером поступившую за сутки литературу, и он успевал посмотреть или прочесть ее всю за ночь. В путешествии он удовлетворялся короткими от­ резками­ времени для сна, успевая выспаться при переез­дах­ в автомашине и доводя своих спутников до переутомления.

Директор института хлопководства во Флориде, профессор Харланд, по воспоминаниям академика ВАСХНИЛ Н. А. Майсуряна, по приезде в СССР рас­

21

сказывал, что после посещения Вавиловым их института сотрудникам пришлось дать трехдневный отдых.

Настоящую свою работу Николай Иванович начинал после конца рабочего дня. Прошедшие часы его не утомляли, и, полный энергии, он усаживался в кресло, склоняясь над рукописью, книгой или картой. Пустел институт, уходили посетители, а он, увлеченный работой, сидел допоздна, когда всецело можно обратиться к науке и перестать чувствовать себя директором и руководителем двух крупнейших научных институтов – Всесоюзного института растениеводства, Института генетики АН СССР,

президентом ВАСХНИЛ.

Он был неукротим, не умел отдыхать или «ничего не делать». Ехал ли он поездом, плыл ли на пароходе, летел ли на самолете, он всегда, едва заняв свое место, доставал книги, бумаги и начинал работу, не обращая никакого внимания на окружающих. Кратким отдыхом была для него беседа со спутником.

Характерно, что сам Николай Иванович никогда не жаловался на утомление или усталость, хотя никогда не пользовался отпуском. Темпы его жизни и особенно темпы его научной работы в состоянии были выдержать только те, кто был подлинно предан науке.

Известный русский физиолог Иван Петрович Павлов (1849–1936) любил и уважал труд. И не случайно, что первый вопрос новому сотруднику, желавшему попасть в его лабораторию, выяснял работоспособность человека, его желание работать: «Сколько времени можете работать? Что может отвлечь? Семья? Жилищные трудности?» Главное­ для него – дело. И делу науки он посвятил всего себя без остатка. Так старался подходить Иван Петрович и к другим.

Настоящий ученый просто не мыслит себя без труда. Великий математик Христиан Гюйгенс, по запискам его современников, в свободное время занимался не матема­­ тикой, а физикой. То, что для других было утомительным занятием, для него было развлечением, так как без работы полезного занятия он для себя не знал.

Леонард Эйлер обладал удивительной работоспо­соб­­ ностью и колоссальной памятью на числа – помнил шесть

22

первых степеней всех чисел до ста. Однажды за трое суток Эйлер произвел столько вычислений, что другим ака­ демикам пришлось бы трудиться несколько месяцев! Прав­ да, от нечеловеческого напряжения на четвертые сутки Эйлер ослеп на один глаз, а к шестидесяти годам совсем утратил зрение. И еще целых пятнадцать лет, погруженный в вечный мрак, он диктовал свои матема­тические­ вы­ кладки сыну Ивану, академикам Николаю Ивановичу Фуссу (1735–1825), Степану Яковлевичу Румов­скому­ (1734–1812), Михаилу Евсеевичу Головину (1756–1790).

До чего был талантлив один из родоначальников ядер­ ной физики, датский ученый, Лауреат Нобелевской премии­ Нильс Бор, тем не менее он очень придирчиво, скрупу­ лезно относился к каждой фразе. Исследователь стремилс­я,­ «чтобы каждая фраза звучала именно так, как того желал Бор, – все это характерно для него», – писала Рут Мур о Нильсе Боре. Ни одна его статья не увидела света без такой же упорной работы. Он очень хотел, чтобы каждое его слово было точным – как для сегодняшнего дня, так

идля будущего. И это было уже не только трудолюбием, но и большой культурой в работе.

Вступающим в науку необходимо запомнить, что труд ученого требует максимального напряжения и сосредото­­ чения всех умственных и физических сил, постоянной

иупорной работы над собою. Труд ученого не легче труда сталевара или шахтера. Он также необходим для обще­ ства, как труд хлебороба или рабочего. Поэтому ученому нужно непрерывно, систематически трудиться над совер­ шенствованием методов своей работы.

Однако одного трудолюбия мало. Необходимо быть любознательным. «Без любознательности, – писал Л. Лан­ дау, – нормальное развитие человека, по-моему, немы­ слимо. Отсутствие этого драгоценного качества зримо при всяком столкновении с куцым интеллектом, со скуч­ ным старичком любого возраста». Не утратить великий дар детства – способность удивляться – очень долго – это тоже великое благо человека. К сожалению, не каждый им располагает. Тем более мы должны развивать эти качества уже со школьной скамьи.

23

Любознательность всегда граничит с увлеченностью. Ученый это и увлеченный человек, беспредельно пре­ данный науке, энтузиаст своего дела. В связи с этим он всегда и везде поглощен своей работой, влюблен в нее. Трудно сказать, что, работая увлеченно, он отдыхает

ичто отдыхая – работает. Он всегда на боевом посту науки, если его что-то сильно не отвлекает.

Подтверждением этого является один из примеров жизни и деятельности И. В. Курчатова. По воспоми­­ наниям Абрама Федоровича Иоффе (1880–1960), «Игорь Васильевич был беспредельно предан науке и жил ею. Почти систематически приходилось в полночь удалять его из лаборатории. Каждому молодому физику представ­­ лялась заманчивой посылка его в лучшие заграничные лаборатории, где можно познакомиться с новыми людь­ ми, новыми методами научной работы. Двадцать научных сотрудников физико-технического института удалось на­ править за границу на сроки от полугода до двух лет. В течении­ нескольких лет такая возможность была и у Иго­ ря Васильевича. Но он все откладывал ее осуществление:­ каждый раз, когда надо было выезжать, у него шел инте­

ресный эксперимент, который он предпочитал поездке ».

Вэтом эпизоде очень хорошо показана одна из харак­­ терных черт современного ученого – увлеченность. Ведь именно увлеченный человек, как правило, делает одно

ито же: или доказывает теоремы, или пишет картины, или сочиняет музыку и т. д. И трудно тогда сказать, что это – работоспособность или увлеченность? Пожалуй,

иодно, и другое. Эти понятия в таком случае всегда взаимосвязаны. Увлеченный в чем-то ученый никогда не замечает бега циферблатной стрелки. И именно в этот период, когда он больше всего сосредоточен, больше всего увлечен, лучше всего проявляются его качества как ученого

икак человека. Неувлеченным ученый быть не может.

Увлеченность научным творчеством никогда не знает преград. Когда летом 1896 года Мария Склодовская-Кюри (1867–1934) сдала экзамен, который давал ей право преподавания в высшей школе, необходимо было выбрать тему докторской диссертации.

24

Как раз в это время Антуан Анри Беккерель (1852– 1908) открыл загадочные лучи урана, которые, однако, были еще не исследованы. Это и стало предметом работы Марии и ее мужа Пьера Кюри (1859–1906).

Не имея средств, супруги после долгих стараний на­ конец нашли лабораторию для своих опытов. Это был пу­ стующий­ сарай на территории школы, в которой препо­ давал Пьер. Пол был земляной. Стеклянная крыша повреж­­ дена. Для отопления служила железная печь с проржавевшей­ трубой. Вентиляции не было. Зимой помещение едва прогревалось. Летом под стеклянной крышей было невыносимо жарко. Через щель в крыше на рабочие столы капала вода от дождя и снега.

Оба физика производили все работы собственноручно при помощи немыслимо примитивных средств.

Позднее, в 1903 г., когда Мария и Пьер Кюри были отмечены Нобелевской премией по физике за открытие радиоактивности, сарай стал местом паломничества как журналистов, так и ученых. Вильгельм Фридрих Ост­ вальд (1853–1932), который через несколько лет после от­ крытия радия осматривал эту «лабораторию», писал в авто­ биографии: «Это было нечто среднее между конюшней и подвалом для картофеля, и если бы я не увидел рабочих столов с химическими приборами, то подумал бы, что надо мной просто подшутили».

Но оказывается, что и этих качеств недостаточно. Не­ обходимо любить избранную профессию и тогда работа превращается в нечто возвышенное и благородное. Вот почему для великих ученых исследование «белых пятен» природы и общественного развития является не простой работой, а настоящим наслаждением, чему они отдают весь жар души своей. Пожалуй тяжело найти такую область физики, которая не интересовала бы Льва Давыдовича Ландау, известного физика-теоретика. Однаж­ ды академику был задан вопрос: помогала ли разносто­ ронность в его работе? На это Лев Давыдович ответил: «Нет, я не разносторонний, я, наоборот, узкий, – я просто физик-теоретик. По-настоящему меня интересуют только пока еще неизвестные явления природы. И все. Иссле­

25

дование их я не назвал бы работой. Это высокое на­ слаждение, удовольствие, огромная радость. Ни с чем не

сравнимая».

Нужно очень любить науку, быть ей безгранично преданным, слиться с нею во единое целое, чтобы наука с ее радостями и неудачами (а второго бывает намного больше, чем первого) приносила исследователю огромную радость, высокое наслаждение, полностью захватывала своей неизвестностью и беспредельной перспективою.

Ичем раньше произойдет такое свидание молодого ученого с наукой, тем лучше для науки и будущего ученого. Блестящим примером может послужить не одна творческая биография великих ученых.

Уже в студенческие годы Игорь Васильевич Курчатов проявил большой интерес к познанию неизвестного. Лекции­ оканчивались в первой половине дня и, наскоро пообедав­ в бесплатной студенческой столовой супом из «шрапнели»­ с хамсой, Игорь Курчатов и Костя Синель­­ ников мчались в физическую лабораторию, которая на­ ходилась в двух километрах от центра. Там продолжалась их учеба, но уже практическая – подготовка лекционных демонстраций, изготовление приборов для практикума, первые попытки ставить опыты. Засиживались в лабо­ ратории поздно – до одиннадцати-двенадцати часов но­ чи, а затем в холодных комнатах при свете коптилок продолжали теоретическую учебу – расшифровку тороп­­ ливых записей лекций, пока они были свежи в памяти.

Итак изо дня в день. Никто их не упрашивал и никто их не заставлял так поступать и делать. Дело в том, что в та­ кой деятельности, в полной отдаче сил, знаний, энергии любимому делу они видели смысл своей жизни. И эта любовь к познанию истины не покидала их никогда.

Иэту любовь к науке они, как эстафету, передавали сво­ им ученикам.

Настоящий ученый всегда подвержен одной великой страсти – творчеству. Чем бы он, в силу обстоятельств, не занимался, он неизбежно приходит к тому, в чем наиболее сильно и ярко проявляется его натура, запас его творческой и нравственной энергии.

26

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) готовил себя в юристы, но неизбежно пришел к математике, к откры­­ тию дифференциального и интегрального исчислений. Великий астроном Иоганн Кеплер (1571–1630), чтобы не умереть от голода, занимался астрологией, хотя и не верил в нее. Когда ему ставили это в вину, называли шарлатаном, он с улыбкой отвечал: «Астрология – дочь астрономии; разве не естественно, чтобы дочь кормила мать, которая без того умирала бы с голоду». Отец бук­ венной алгебры Франсуа Виет (1540–1603) был адвокатом. Известный математик, механик и физик Симеон Дени Пуассон (1781–1840) готовился в цирюльники. Из Жан Лерона Даламбера (1717–1783) хотели принудительно сделать врача. В конце концов он забросил доходное дело – медицину и, по словам Кондерсе, «предался математике и бедности». Офицер Рене Декарт (1596–1650) ввел в ма­ тематику­ понятие переменной величины и прямоуголь­ ную систему координат, чем открыл необыкновенный простор для бурного развития науки. Альберт Эйнштейн долгое время работал в патентном бюро. Лобачевский готовил себя для медицинского факультета.

Любовь к любимому делу всегда преображает челове­ка,­ делает его возвышенным и в то же время простым, обычным человеком. В этом не раз приходилось убеж­ даться, разговаривая с крупными учеными республики. Однажды в командировке в Дубну случай свел меня с членом-корреспондентом АН БССР Владимиром Генна­­ диевичем Спринджуком. Разговор сначало зашел о проб­лемах­ деятельности советов молодых ученых и специалистов­ (Владимир Геннадиевич возглавлял Совет молодых ученых и специалистов ЦК ЛКСМБ). Незаметно темой обсуждения стали проблемы общественных и естественных­ наук. Владимир Геннадиевич увлеченно, с азартом, с искоркой в глазах заговорил о теоремах. И настолько преобразился, что усталости как и не бывало. И я поду­мал,­ что так и должно быть, ведь любимое дело – это уже внутренняя потребность человека и никакая сила не остановит ученого думать о нем в любых условиях: в дождливую и солнечную погоду, в тиши кабинета, в переполненной­ электричке,

27

вкомандировке, на прогул­ке­ и т. д. И каждый будет занят своим: один – шлифовкой фразы, другой – теоремой, третий – постанов­кой­ эксперимента и т. д.

Известно, что в 1927 г. в печати появилась небольшая, но теоретически очень важная работа Николая Иванови­ча­ Вавилова «Географические закономерности в распределе­­ нии генов культурных растений», написанная агроно­мом­ на пароходе, при возвращении из поездки в Эфиопию! В ней великий исследователь впервые в биологической науке дал научное обоснование распределению форм культурных растений по земному шару.

Лучшая теорема докторской диссертации академика Александра Даниловича Александрова была доказана, когда он находился в альпинистском лагере. Академик Юрий Владимирович Линник (1915–1972) сделал очень важную работу в период лечения в госпитале. Лауреат Ленинской и Государственной премий, член-корреспон­ дент АН СССР Алексей Васильевич Погорелов обдумы­­ вал свои лучшие научные труды, когда шел пешком на работу в институт и обратно домой. Каждый день – по 15 километров­.

Впериод жизни А. Эйнштейна в Берлине сознание его всецело было поглащено проблемами относительности ускоренных движений, тяготения, зависимости геомет­ рических­ свойств пространства от происходящих­ в про­ странстве событий. Об этом он думал всегда. Филипп Франк (1884–1966) вспоминает, как однажды, приехав

вБерлин, условился с Эйнштейном вместе посетить

астрономическую абсерваторию в Потсдаме­. Встречу в определенное время назначили на одном из мостов, Франк, у которого было много дел, беспокоился, что не сможет вовремя прийти. «Ничего, я подожду на мосту», – сказал Эйнштейн. – «Но ведь это отнимает ваше вре­ мя». – «Нисколько. Свою работу я могу делать где угодно­. Разве я меньше способен обдумать свои проблемы на мосту, чем дома?».

Его мысли, вспоминал Франк, были подобны потоку. Любой отвлекающий разговор походил на небольшой ка­ мень в могучей реке, неспособный повлиять на ее течение­.

28

Эти примеры еще раз убедительно говорят о том, что только внутренняя потребность все время заниматься любимым­ делом делает научного сотрудника настоящим ученым­. Ведь можно быть научным сотрудником, иметь ученую­ степень кандидата или даже доктора наук, вы­ полнять­ заданную работу и в то же время все же не быть ученым­. Ученый, по мнению академика А. Д. Алексан­­ дрова, это прежде всего внутреннее содержание человека. Он настоль­ко­ увлечен, занят исследованием своей проб­ лемы, что вне ее себя даже не мыслит и поэтому все свои знания,­ опыт, энтузиазм, всего себя без остатка отдает служению науки.

Для того, чтобы получить важный результат в иссле­ довании, сделать что-то новое, необходимы не только на­ пряженный, кропотливый труд, но и большая самокри­ тичность­ итогов своей работы, которой посвящено не­ сколько­ лет, десятилетий творческого вдохновения, а иногда и огорчений. Пожалуй, нет ничего труднее, чем сторого и беспристрастно проверять верность, истинность своих гипотез, обобщений опытов, теорем. В этом, на­ верное,­ трагедия и величие исследователя.

Настоящий ученый очень скрупулезно, тщательно от­ носится к результатам своих исследований, дорожит сво­ ей репутацией, званием ученого. Родоночальник микро­ биологии, француз Луи Пастер (1822–1895) писал: «Ду­ мать, что открыл важный факт, томиться лихорадочной жаждой возвестить о нем и сдерживать себя днями, неде­­ лями, годами, бороться с самим собой, стараться разру­­ шить собственные опыты и не объявлять о своем откры­ тии, пока не исчерпал всех противоположных гипотез, – да, это тяжелая задача».

Известен следующий пример из жизни Николая Ива­ новича Вавилова. Как-то он возвратился в Ленинград из одной длительной и далекой экспедиции и готовился к вы­ ступлению в большом конференц-зале Академии наук

сподробным­ научным отчетом.

Вдень заседания зал был переполнен до отказа. До­ клад стенографировался. На следующий день журналист С. М Шпицер получил стенограмму (которую готовил

29

для публикации в одном научно-популярном журнале)

ивнес от себя в текст некоторые добавления, усиливаю­ щие интерес к отдельным этапам экспедиции. И когда Николай Иванович начал смотреть готовую статью, то стал безжалостно вычеркивать эти добавления, приговаривая: «Это преувеличение, это чересчур, надо поскромнее, пере­ солили, нельзя так, это реклама». Материал появился в интерпретации­ Н. И. Вавилова.

Ученый должен быть всегда и везде критичным к себе

идругим, критичным к результатам своей научной ра­ боты. Ведь не случайно порой на проверку правильности поставленного эксперимента, доказанной теоремы уходит больше времени, чем на саму теорему или эксперимент. Американский ученый Роберт Эндрус Милликен (1868– 1953) первым в мире измерил заряд электрона. Однако во всей этой работе ученого измерение заряда заняло наимень­­ шую часть времени, а больше всего – на проверку резуль­ татов.

Ученого всегда должна преследовать мысль: а нет ли ошибки? Имеются ли уязвимые места? Если есть, то по­ чему и как их объяснить?

Ученый должен выдвинуть гипотезу, когда будет доста­ точно накоплено и проверено фактов. Не случайно И. Нью­ тон, открыв закон тяготения, отказался объяснять его при­ чину: «Гипотез не строю». Он считал, что материала для этого пока недостаточно.

Этому правилу следовал и академик Сергей Иванович Вавилов (1891–1951), брат Н. И. Вавилова. Известно, что он был крайне осторожен при определении достоверности результатов, полученных аспирантами и сотрудниками. Сергей Иванович, как правило, настаивал на проведении ряда контрольных опытов, измерении одних и тех же ве­ личин различными методами, различными путями, и толь­ ко после такой перекрестной проверки результатов он признавал их правильность.

Иногда С. И. Вавилов не довольствовался одним опи­ санием проведенного сотрудником опыта. Тогда он сам садился за прибор и проверял полученные результаты, а в ответственных случаях проводил целые серии измерений­.

30