Анализ поэтического текста. Учебное пособие

Планы семинарских занятий

А старший брат свой нож берёт, Присвистывая точит;

Глядит на девицу-красу, И вдруг хватает за косу, Злодей девицу губит, Ей праву руку рубит.

«Ну это, — говорит жених, — Прямая небылица!

Но не тужи, твой сон не лих, Поверь, душа-девица».

Она глядит ему в лицо.

«А это с чьей руки кольцо?» — Вдруг молвила невеста,

Ивсе привстали с места. Кольцо катится и звенит,

Жених дрожит бледнея; Смутились гости. — Суд гласит: «Держи, вязать злодея!»

Злодей окован, обличен,

Искоро смертию казнен. Прославилась Наташа!

Ився тут песня наша.

5.Прокомментируйте фольклорный смысл ключевых ситу-

аций сказки: жених хватает невесту за косу, отрубает ее правую руку, невеста теряет кольцо и др.

6.Как меняется понимание смысла произведения А. Пушкина при учете фольклорного подтекста? Оцените особенности индиви- дуально-авторского воплощения известного в фольклоре разных народов сказочного сюжета.

Литература:

1. Подкорытова Т. И. Жертва девичьей воли в космо- и социо­ генезе // Гуманитарные исследования : сб. науч. ст. Омск, 1998.

Вып. 3, ч. 1. С. 108–118.

41

Н.В. Макшеева. Анализ поэтического текста

2.Мелетинский Е. М. Архаические мифы творения // Мелетинский Е. М. Поэтика мифа : моногр. М., 1995. С. 194–198.

3.Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. СПб., 1996. (Гл. 3. Таинственный лес. (21. Разрубленные и оживленные); Гл. 9. Невеста).

4.Обрядовая поэзия. М., 1989. (Тексты № 471, 489, 516, 524, 535, 544, 566, 572, 582, 587, 588, 595).

5.Пушкин А. С. Собр. соч. : в 10 т. 1-е изд. Л., 1950. Т. 3.

42

Текст и культурный контекст: примеры анализа

Египетская тема в пушкинской «Сказке о золотом петушке»

К настоящему времени проведена огромная работа по восстановлению источников сказки Пушкина о золотом петушке. Как известно, важную роль здесь сыграла статья А. Ахматовой «Последняя сказка Пушкина». В качестве возможного ее источника А. Ахматовой была указана новелла Вашингтона Ирвинга «Легенда об арабском звездочете» из книги «Альгамбра». При этом она отметила, что источниками самой «Альгамбры» В. Ирвинга «в Испании никто не занимался» .

ВовторойполовинеXXвекаэтотнедочетбылвосполнен.К источникам произведения В. Ирвинга обратились знаток испанской литературы К. Н. Державини востоковедК. А. Бойко. Итогиисследования К. Державина приведены в статье М. П. Алексеева «Пушкин и повесть Ф. М. Клингера “История о Золотом Петухе”» .

Державинуказалнаповествовательныймотив,известныйраннему европейскому Средневековью и связанный с именем римского поэта Вергилия, за которым в народном предании закрепилась славаколдунаи чародея.ВсочинениианглийскоголатинистаАлександра Неккема (1150 — ок. 1227) «О свойствах вещей» рассказывается, например, о том, что Вергилий «построил в Риме пышный дворец, в котором были установлены статуи всех областей, каждая с деревянным колоколом в руках. Как только какая-либо область

Ахматова А. А. Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1. С. 164. Алексеев М. П. Заметки на полях. 6. Пушкин и повесть Ф. М. Клингера

«История о Золотом Петухе» // Временник Пушкинской комиссии, 1979. Л., 1982. С. 59–95.

43

Н. В. Макшеева. Анализ поэтического текста

или страна затевала козни против римского владычества, тотчас же статуя,ееизображавшая,начиналазвонитьв колокольчик.Тогдаже медный воин на медном коне на верхушке дворца, потрясая копьем, обращался в ту сторону, откуда грозила опасность. Немедленно собиралась римская молодежь и по повелению сенаторов шла на врага...» . «Легенда о Виргилии — создателе чудесных стражей Рима — получила широкое хождение в литературе средневековой Европы, — отмечает К. Н. Державин. — Она встречается... в ряде версийи редакций“Повестио семимудрецах”и “Деянийримлян”, этих популярнейших памятников средневекового назидательного рассказа XIII–XIV вв.» .

Не менее интересные разыскания по поводу источников арабо-испанских повестей В. Ирвинга мы встречаем в работах К. А. Бойко. Особенно важным нам представляется наблюдение, что сюжет легенды арабо-испанский, а реалии иноземные, египетские. Мотив волшебного петушка в новелле В. Ирвинга связывается с Египтом, локализуется его пределами, и это неслучайно. Как поясняет исследователь, египетский антураж новеллы «...отражает сложившийся в арабской литературе с раннего времени взгляд на древний Египет как родину ведовства и магии и соответственно на египтян как магов и чародеев» . Волшебный талисман в новелле В. Ирвинга находится в городе Борса. Попытки обнаружить этот топоним в источниках и на картах оказались безуспешными, но привели исследователя к неожиданному результату. Обнаружилось, что Борса — это имя «жрицы огня», царицы и волшебницы Древнего Египта, о которой говорится в анонимном арабском сочинении «Рассказы времени и диковинки стран». В Европе с ним познакомились, благодаря переводу Пьера Ватье, изданному в Париже в 1666 году. В пересказе К. А. Бойко, «именно... царица [Борса] приказала соорудить барана из твердого красного камня на пьедестале из того же материала. Затем она велела поместить на

Цит. по: Алексеев М. П. Указ. соч. С. 62–63. Там же. С. 63.

Бойко К. А. Об арабском источнике мотива о золотом петушке в сказке Пушкина // Временник Пушкинской комиссии, 1976 / АН СССР. ОЛЯ. Пушкин.

комис. Л., 1979. С. 115.

44

Текст и культурный контекст: примеры анализа

пьедестале железный стержень и просверлить камень, на котором находилась фигура барана, таким образом, чтобы стержень оказался бы сверху, и она велела поместить на кончике этого стержня...

[бронзовое изображение петуха] <...> Она велела поместить это на склоне горы... Когда какой-либо враг шел атаковать Египет, этот баран вращался как жернов и останавливался на той стороне, откуда враг шел, и в то же самое время этот петух пел» .

Анонимный арабский сборник, где встречается рассказ о жрице огня, представляет собой собрание коптского фольклора — преданий и мифов, посвященных легендарной истории Древнего Египта. Здесь, как отмечает исследователь, «...отразилось стремление коптов прославить свою страну, показать ее былое величие, блеск и мудрость, то, что принято называть “асабийа”. Но здесь заключена также и арабо-мусульманская “асабийа”, о чем... свидетельствует... широкое распространение этих легенд среди самих египетских арабов» . О той же преемственности модели власти

и стремлении ее возвеличить говорят и средневековые рассказы о Вергилии — создателе чудесных стражей Рима: европейские страны, считающие себя наследниками Рима, утверждают свое величие отблеском его былой славы и могущества.

Когда знакомишься с работами пушкинистов, занимавшихся источниками пушкинских сказок, поражаешься гениальному чутью А. Пушкина при выборе сказочных сюжетов, поистине культурологическому масштабу его подхода к проблеме. А. Пушкин выбирает сквозные образы, фокусирующие в себе смыслы целой культурной эпохи (и подчас не одной). Выбор нужного контекста позволяет ему сопоставить разные модели власти, формы правления, то есть осмыслить проблему в историко-культурной перспективе, увидеть преемственность или, наоборот, трансформацию исходного смысла на разных этапах истории.

Мы полагаем, что «Сказку о золотом петушке» можно интерпретировать как испытание на русской почве той модели власти, которая сложилась в Древнем Египте и закрепилась в истории, воспроизводясь в разные эпохи в разных странах. Насколько са-

Бойко К. А. Указ. соч. С. 117–118.

Там же. С. 120.

45

Н. В. Макшеева. Анализ поэтического текста

мобытен в этом смысле русский опыт? Подвергается ли эта сложившаяся модель какой-либо трансформации или сохраняется в неизменном виде? Проблема власти — вообще одна из устойчивых в творчестве зрелого А. Пушкина, постоянный предмет его размышлений.

Сложность прочтения сказки обусловлена, на наш взгляд, особым ракурсом восприятия, который предлагается автором. Имеется в виду исторический масштаб повествования, который непросто распознать. Он завуалирован в пределах локального сказочноиносказательного сюжета.

Судя по косвенным намекам, в «Сказке о золотом петушке» дана проекция на значительный период русской истории, а именно с XVI до начала XIX века: это период утверждения и господства идеи абсолютизма. Как известно, именно в XVI веке «княжеская удельная Русь становится абсолютистским Московским царством, а Иван Грозный — первым венчанным, т. е. законным царем» . Появление имени Дадона в сказке предваряет его титул: царь. Однако используются и другие формы титулования, которые позволяют предположить, что в образе Дадона дан собирательный образ правителя эпохи абсолютизма, а сама сказка представляет собой своеобразную биографию русского абсолютизма, который к XIX веку исчерпал себя, утратил свои силы, свою государственную активность, погрузился в стагнацию — «сон», хотя, как мы помним, «смолоду был грозен он».

Всего лишь несколько реплик потребовалось А. Пушкину, чтобы стянуть воедино несколько исторических пластов: «Вот однажды царь Дадон / Страшным шумом пробужден: / “Царь ты наш! Отец народа! — / Возглашает воевода, — / Государь! проснись! беда!” — / “Что такое, господа? — / Говорит Дадон, зевая, — / А?.. Кто там?.. беда какая?”»

В этом небольшом диалоге упоминаются три титула — царь, отец народа и государь, каждый из которых соотносится с разными периодами русской истории и знаменует определенные этапы воплощения идеи абсолютизма. Один из титулов, «царь», принад­

Панченко А. М. Я эмигрировал в Древнюю Русь. Россия: история и культура. Работы разных лет. СПб., 2008. С. 92.

46

Текст и культурный контекст: примеры анализа

лежит Ивану Грозному, другой («отец народа») отчасти намекает на Петра I, которого именовали «Отцом Отечества». «Формула “Отец Отечества”, введенная Петром в монарший титул, не равнозначна императорскому достоинству и в отличие от него преемниками Петра не наследуется. Это персональное отличие», — отмечает А. М. Панченко. Эта формула чаще всего писалась по-ла- тыни Pater Patriae и вызывала западнические ассоциации, отсылая к распространенным в западной публицистике рассуждениям об идеальном монархе . Две сходные формулы (Pater Patriae и «отец народа») между тем различаются своими идеологическими акцентами: в первом случае — государственным, во втором — почвен- но-родовым.

Русское «государь» восходит к более раннему «господарь» и является элементом великокняжеского, а затем и царского титула. Первоначально это слово употреблялось в значении «хозяин», «владелец», и лишь на протяжении XV века утвердилось в значении «монарх». Историки полагают, что слово это было введено в титул московских великих князей по образцу литовских: «Это один из ранних семантических латинизмов, проникших в формирующийся деловой язык Московской Руси посредством делового языка Западной (Литовской) Руси»10.

Обращение «господа», которое тоже использовано в процитированном диалоге, соответствует более позднему времени, закрепляется в начале ХIX века.

На основании короткого диалога между Дадоном и воеводой можно сделать два вывода. Первый касается масштаба подразумеваемого исторического материала, второй — основной тенденции, которую акцентирует автор в эволюции власти. Сама история появления в лексиконе власти новых титулов актуализирует проблему «свое — чужое», демонстрирует последовательное стремление к заимствованию и одновременно отдаление власти от родовой почвы. Исконное на Руси отношение к правителю как отцу — «царь батюшка», «отец народа» — заменяется западническим, на

Панченко А. М. Указ. соч. С. 218–219.

10 Золтан А. К предыстории русск. «государь» // Из истории русской культуры. Т. II, кн. 1: Киевская и Московская Русь. М., 2002. С. 554–575.

47

Н. В. Макшеева. Анализ поэтического текста

латинский манер — Pater Patriae, государь. И этот процесс подмены А. Пушкин фиксирует с помощью истории языка, за которой стоит история отечества, преломленная в сюжете его сказки. Примечательно, что в приведенном диалоге Дадон пропускает мимо ушей воззвания«царьтынаш»,«отецнарода»и реагируеттольконаобращение: «Государь! проснись! беда!» Беда связана именно с тем, что царь стал «государем», правитель эпохи абсолютизма не способен выполнятьсвоюисконнуюмиссию:несознаетсебя«отцомнарода», хотяв народномсознаниитакоеожиданиепоотношениюк царюеще сохраняется.Но«отецнарода»приобращениик Дадону —неболее чем пародия: царь бездействует и спит, а государственный контроль осуществляет за него заимствованный «золотой петушок».

Этот сказочный образ позволяет взглянуть на ситуацию, обрисованную в пушкинской сказке, еще шире и поставить вопрос: в чем кардинальное отличие русской модели абсолютизма от египетской и римской?Судяпосредневековымсюжетамо Вергилиии жрицеогня из арабского сборника, модель власти здесь представлена одна и та же. Как известно, в основе египетско-римской модели власти лежит централизация, которая обусловлена единством магического и социального аспектов, то есть базируется на единоначалии обожествленного монарха. Жрец, волшебник, чародей служит царю, обеспечивая ему магическую защиту. Именно волшебники поддерживают асабийю, создают ореол могущественного, непобедимого государства. К этому можно добавить и средневековый обычай помещать изображение петуха на крышах готических соборов11, что вполне согласуется с описанной М. Блоком верой в королей-чудотворцев12. Таким образом, египетский «золотой петушок» — не что иное, как магический принцип существования власти, авторитет которой не зависит от личных качеств правителя, государством управляет не человек, а независимый от него статус, расцениваемый как сакральный.

В этом плане показательно имя царя. Имя Дадон отсылает к разным контекстам: это, прежде всего, лубочная книга XVII века «Бова Королевич», поэма Пушкина-лицеиста «Бова» (1814), где использованы два сюжетных мотива лубочной повести, восходящих к шек-

11Алексеев М. П. Указ. соч. С. 93.

12Блок М. Короли-чудотворцы. М., 1998. С. 144–150.

48

Текст и культурный контекст: примеры анализа

спировскому «Гамлету». Обратившись к контексту ранней поэмы А. Пушкина, В. А. Кошелев увидел в образе сказочного Дадона тирана и самозванца. В «Сказке о золотом петушке» этот смысл можно усмотретьв эпизодеубийствазвездочета:«Полно,знаешьли,ктоя?» Убийство звездочета («жезлом по лбу»), по словам В. А. Кошелева, напоминает знаменитые «умертвия» признанного «тирана», Ивана Грозного13,первогонаРуси«боговенчанного»царя.Однако,в отличие от наводящего ужас Грозного, Дадон нестрашный царь, он дурачок, шут, который сам не до конца верит в ту роль, которую играет. Само имяДадонговорящее.ПословарюВ. И. Даля,дадон —«неуклюжий, нескладный, несуразный человек». Оно созвучно слову долдон («дуботолк, дурак, тупоумный») и французскому dildon («дурачок»)14.

Царь-дурак может безмятежно пребывать на троне только благодаря своим двойникам — звездочету и петушку, то есть благодаря магическому ореолу власти. Это обнаруживается в момент его смерти. Она зеркально повторяет смерть мага-звездочета:

«...Тот упал ничком, / Да и дух вон...» Царь, в сущности, совер-

шил самоубийство: как только магический дух отлетает, царь перестает существовать: «...С колесницы пал Дадон — / Охнул раз, — и умер он». Кроме того, и царь, и жрец-звездочет — оба воплощают бессилие и бесплодие «отцов»: оба стары, более того, звездочет — скопец, но и царь — скопец, о чем свидетельствует егосмертьпривъездев город,прямоу ворот:«Подстолицей,близ ворот, / С шумом встретил их народ...» Здесь же царь встреча-

ет скопца-звездочета, следует ссора и наконец: «Вот — въезжа-

ет в город он… / Вдруг раздался легкий звон, / И в глазах у всей столицы / Петушок спорхнул со спицы, / К колеснице подлетел /

И царю на темя сел...» Смерть у ворот города отсылает к известному в культуре мотиву «взятия города как брака»15 и является недвусмысленным знаком бессилия властителя, его неспособности овладеть городом-девой.

13Кошелев В. А. Царь Дадон и принц Датский // Русская литература. СПб., 2004. № 2. С. 144.

14Там же. С. 139.

15См.: Плюханова М. Б. Сюжеты и символы Московского царства. СПб., 1995. С. 190–198.

49

Н. В. Макшеева. Анализ поэтического текста

Мотив бессилия царя выводит нас к вопросу о специфике русского абсолютизма. Если традиционная магическая модель власти призвана усилить могущество монарха, то в «Сказке о золотом петушке» появление звездочета и волшебной птицы, напротив, подчеркивают слабость, а не силу властителя: «...Но под старость захотел / Отдохнуть от ратных дел / И покой себе устроить».

Властитель слаб, и магическая сила, укреплявшая централизованную власть в Египте и Риме, оборачивается против него. В чем же причина такой ситуации? Возможный вариант ответа мы находим в сатирическом произведении немецкого писателя Фридриха Максимилиана Клингера «Повесть о Золотом Петухе», с которой Пушкин, вероятно, познакомился еще в Лицее16.

В сюжете этой повести есть сходные с пушкинской сказкой мотивы.Ф.КлингерподвидомвымышленнойстраныЧеркессииизображает русскую придворную жизнь последней четверти XVIII века, время правления Екатерины II. Король вымышленной страны правил бездумно и лениво, но Черкессия процветала, так как имела своего защитника — Золотого петуха. Петух у Ф. Клингера — символ государства, талисман династии. Но символ государства, которым так гордится Черкессия, — иноземного происхождения. Когда секрет петуха обнаруживается, его сущность проясняется, в Черкессию открывается дорога иноземным завоевателям и происходит всеобщее повреждение нравов. Русские слишком доверчивы и наивны, полагает Ф. Клингер, и потому подмены неизбежны. Писатель смотрит на русскую цивилизацию с позиции римского превосходства, — отмечает М. Алексеев17. Ф. Клингеру кажется, что русская культура лишена самобытности, чрезмерная восприимчивость и отсутствие критического взгляда не позволяют сформировать собственное содержание, и это приводит к развращению нравов.

Итак, источники сюжета пушкинской «Сказки о золотом петушке» откровенно намекают на иноземное происхождение той модели власти, которая воплощена в образе золотого петушка. Точно так же заостряет оппозицию «свой — чужой» восточный колорит образа Шамаханской царицы.

16Алексеев М. П. Указ. соч. С. 91.

17Там же. С. 90.

50