Теория и история литературы. Проблема преемственности в развитии русской литературы XIX в.. Учебное пособие для студентов специальности 071201 «Библио

Министерство культуры Российской Федерации Кемеровский государственный университет культуры и искусств Социально-гуманитарный институт

Кафедра литературы и русского языка

М. В. Литовченко

ТЕОРИЯ И ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ: ПРОБЛЕМА ПРЕЕМСТВЕННОСТИ В РАЗВИТИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX в.

Учебное пособие для студентов специальности 071201

«Библиотечно-информационная деятельность»

Кемерово 2011

ББК 83.3 (2 Рос=Рус) я73

Л 64

Рецензенты:

доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы и фольклора Кемеровского государственного университета Л. А. Ходанен;

кандидат филологических наук, доцент кафедры литературы и русского языка Кемеровского государственного университета культуры и искусств А. В. Шунков.

Утверждено на заседании кафедры литературы и русского языка 13.10.2010 г., протокол № 2.

Рекомендовано к изданию учебно-методическим советом Социально-гуманитарного института КемГУКИ 23.11.2010 г., протокол № 3.

Л 64 Литовченко М. В.

Теория и история литературы: Проблема преемственности в развитии русской литературы XIX в. [Текст]: учеб. пособие для студентов специальности 071201 «Биб- лиотечно-информационная деятельность» / М. В. Литовченко. − Кемерово: КемГУКИ, 2011. − 72 с.

Учебное пособие посвящено проблеме преемственности в развитии русской классической литературы, которая рассматривается на уровне восприятия пушкинской традиции в прозе А. П. Чехова. В учебном пособии анализируется один из аспектов творческого диалога двух писателей – типологическое сходство художественной картины мира. В центре внимания оказываются рецепция и творческое переосмысление Чеховым ведущих пушкинских образов-символов (метель, дорога, степь, море). Пособие включает четыре раздела, каждый из которых посвящен соответствующему компоненту художественной картины мира писателя.

Пособие адресовано студентам специальности 071201 «Библиотечноинформационная деятельность», а также студентам-филологам и культурологам.

ББК 83.3 (2 Рос=Рус) я73

©Литовченко М. В., 2011

©Кемеровский государственный университет культуры и искусств, 2011

2

ПРЕДИСЛОВИЕ

Творчество А. П. Чехова занимает уникальное положение в русском литературном процессе: Чехов завершает развитие классической литературы и в то же время находится у истоков нового, модернистского искусства. Это обусловило глубокое усвоение писателем всех достижений предшествующей эпохи, так называемого «золотого века». Для Чехова характерна органичная связь с русской классикой, и при этом важнейшее значение имеет пушкинская традиция. Сложность ее восприятия писателем состоит в том, что в конце XIX – начале XX в. формируется особый «миф» о Пушкине, возникающий в эстетике В. С. Соловьева, Д. С. Мережковского, В. В. Розанова, в поэзии символистов. Будучи близок к этим философсколитературным кругам, Чехов отражает некоторые особенности символистской интерпретации личности и творчества А. С. Пушкина.

Проза А. П. Чехова неизменно привлекает внимание исследователей. Вызывает растущий интерес вопрос о генезисе его художественного мира, что предполагает изучение литературно-эстетических традиций. По точному замечанию С. Ю. Николаевой, «в настоящее время представление о высокой степени литературности чеховских произведений становится все более очевидным»1. Цитатный фон в творчестве писателя обширен, в художественных произведениях можно встретить упоминания самых различных авторов, а перечень литературных ссылок в одних лишь письмах Чехова составляет целый справочный том.

Исследователи указывают на органичное восприятие писателем традиций русской классики, обозначая такие ключевые имена, как: А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой. В масштабах этой сложнейшей темы особое место занимает осмысление Чеховым художественного наследия Пушкина. У истоков данного сопоставления находится знаменитая формула Л. Н. Толстого, связавшего воедино два великих имени: «Чехов – это Пушкин в прозе»2. Здесь утверждается единство культурно-исторической традиции, глубокое усвоение творческих достиженийпредшественника.

Творческая близость писателей определяется, прежде всего, их сходным положением в историко-литературном процессе, той сходной –

1Николаева С. Ю. Чехов и Пушкин. К постановке проблемы // Пушкин: проблемы поэтики. −

Тверь, 1992. – С. 126.

2См.: А. П. Чехов в воспоминаниях современников. − М., 1986. – С. 579.

3

решающей – ролью, которую довелось им сыграть в русской литературе начала и конца XIX века. Именно поэтому за именами Пушкина и Чехова прочно закрепилось признание первого и последнего классиков «золотого века». Значение той задачи, которую выполнил Чехов, «сопоставимо с исторической ролью Пушкина; <…> с той лишь разницей, что первый предвосхищал, а второй подводил итоги»1. Все это делает актуальной проблему изучения пушкинской традиции в прозе Чехова.

Каждый последующий этап развития русской культуры формировал свой взгляд, свою концепцию творчества Пушкина. Русская философия и поэзия конца XIX века переживали период интенсивного развития, что привело к новому освоению классической литературы, и прежде всего – к новому прочтению Пушкина. Чеховская эпоха – это время, когда происходит глубокое философское осмысление его наследия. Чехов был современником расцвета пушкинской славы, возрастающего интереса к его поэзии. Правда, Чехов не создал статей, посвященных великому предшественнику, не произносил о нем речей; однако определенные факты биографии, а также ряд высказываний в письмах и произведениях Чехова отражают понимание личности и творчества поэта.

Например, Чехов указывает на роман «Евгений Онегин» как на художественный образец «правильной постановки вопросов» [А. Ч. (П), 3, 46). Пушкин для Чехова – не только автор эстетически совершенных произведений, но и некое знаковое имя, символ всей русской культуры. Не случайно, описывая свои дорожные впечатления от путешествия на Сахалин, Чехов с горечью отмечает, что «склад <…> русской жизни совершенно чужд коренным амурцам», а национальные русские писатели «Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны» [А. Ч., 14–15, 42].

Чеховская пушкиниана формируется в особых условиях, в контексте сложной, переходной эпохи, когда соприкасались классическая традиция и модернистская эстетика. Так, для творчества Чехова характерна социальная обусловленность судьбы человека, гуманистическая позиция по отношению к герою; с точки зрения поэтики – важнейшие черты художественной картины мира Пушкина, связанные прежде всего с мотивом метели, топосами дороги, моря, степи. Испытывая влияние раннего символизма, Чехов воспринимает повышенную роль детали, символики, отражает трагизм мировосприятиягероев, живущихвмире, гдеутраченабылаягармония.

1 Николаева С. Ю. Чехов и Пушкин. К постановке проблемы. – С. 125.

4

ВВЕДЕНИЕ

Предлагаемое учебное пособие посвящено одному из разделов курса «Теория и история литературы» − проблеме преемственности в развитии русской литературы XIX в., которая рассматривается на уровне восприятия пушкинской традиции в прозе А. П. Чехова. В учебном пособии анализируется один из аспектов творческого диалога писателей – типологическое сходство художественной картины мира. Пособие адресовано студентам специальности 071201 «Библиотечно-информационная деятельность» и предусматривает знакомство с ведущими пушкинскими образами-символами в произведениях Чехова, составляющими в своей совокупности художественную картину мира (поскольку именно в ней отражается творческое мировосприятие писателя).

Цель данного пособия – углубление представления о русской литературе конца XIX века в аспекте ее взаимодействия с основами классической традиции, явленными в творчестве А. С. Пушкина. В круг задач входит установление общих компонентов художественной картины мира Чехова и Пушкина при существенном внимании к категории художественного пространства как наиболее значимой в развертывании картины мира и сопоставление характерных образов в творчестве писателей.

В ходе изучения раздела «Проблема преемственности в развитии русской литературы XIX в.» учебной дисциплины «Теория и история литературы» предполагается самостоятельная работа студентов с использованием данного учебного пособия, целью которой является формирование навыков анализа художественного текста. Задания для самостоятельной работы направлены на определение пушкинской традиции в прозе А. П. Чехова, что необходимо для более глубокого понимания преемственности творчества писателяпоотношениюкнаследиюклассической русскойлитературы.

Понятие «художественная картина мира» подразумевает «образный аналог реципируемой действительности, пересозданный в образном мышлении мир»1. Литература, с ее склонностью к моделированию универсальной картины мира, создает особый «текст-конструкт» (термин Ю. М. Лотмана2). В работе М. Хайдеггера «Время картины мира» содержится

1Янушкевич А. С. Картина мира как историко-литературное понятие // Картина мира: модели, методы, концепты. − Томск, 2002. – С. 10.

2Лотман Ю. М. О метаязыке типологических описаний культуры // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. − Таллинн, 1992. – Т. 1. Статьи по семиотике и типологии культуры. – С. 389.

5

следующее программное утверждение: «Образ мира – если понимать эти слова в существенном смысле, разумеет <…> не какой-нибудь образ, сложившийся у нас о мире, а разумеет мир, постигнутый как образ»1.

В данном пособии представлены важнейшие фрагменты художественной картины мира в творчестве Чехова и Пушкина, такие как «метель», «дорога», «степь» и «море». Эти мотивы являются традиционными для классической русской литературы: они выступают в произведениях Н. В. Гоголя, М. Ю. Лермонтова, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого. Однако у Чехова они получают художественную завершенность, включаясь в целостную картину мира, в связи с чем правомерно говорить именно о следовании пушкинской традиции. При этом указанные мотивы обретают новое звучание, что проявляется в их повышенной символичности и формировании особых отношений человека и природы. Чехов воспринимает пушкинские образы, наполняя их новым содержанием: чеховские герои погружены в быт, как правило, для них недоступен философский уровень постижения природного мира, который существует словно сам по себе, будучи отделен от одиноко страдающего человека.

Пособие включает четыре раздела, каждый из которых посвящен соответствующему компоненту художественной картины мира писателя. Методологической особенностью учебного пособия является использование сравнительно-типологического, структурного, мифопоэтического методов. В качестве методологической основы использованы принципы анализа литературного произведения, заложенные в работах А. Н. Веселовского, М. М. Бахтина, Ю. М. Лотмана, Е. М. Мелетинского, В. Н. Топорова.

Материалом учебного пособия является проза А. П. Чехова преимущественно зрелого периода. Кроме того, при анализе художественных текстов следует обращение к эпистолярному наследию писателя. Все произведения и письма А. П. Чехова цитируются в тексте пособия по Полному собранию сочинений и писем в 30 томах2. Ссылки на художественные произведения даны с указанием в квадратных скобках инициалов авторав, номера тома и страницы; при цитировании писем перед номером тома ставится буква (П). К сопоставительному анализу привлечены в основном роман «Евгений Онегин», «Капитанская дочка» и стихотворения 1820–1830-х годов, в которых выражен

1Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. − М., 1993. – С. 147.

2Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Сочинения: в 18 т. Письма: в 12 т. −

М., 1974–1988.

6

природный универсум. Все они цитируются по академическому 17томному Собранию сочинений А. С. Пушкина, переизданному в 1990-е годы1. В скобках указываются номер тома и страницы. В цитатах курсив принадлежит автору учебного пособия.

ГЛАВА 1. «Метель» в художественной картине мира А. П. Чехова

Символика метели имеет длительную историю в русской литературе. В разработке этого мотива ведущая роль, несомненно, принадлежит Пушкину, создавшему целый ряд произведений, в которых «метель» является неким семантическим центром, стягивающим к себе все смысловые нити: «Метель», «Капитанская дочка», «Бесы», «Зимний вечер». В прозе Чехова образ метели, вьюги также является глубоко значимым, вбирая сложнейший комплекс символических значений (рассказы «Ведьма», «На пути», «Воры», «По делам службы» и др.). Можно утверждать, что устойчивое обращение к этому мотиву сближает двух великих писателей.

В ряду указанных произведений Чехова особое место принадлежит рассказу «Воры». На наш взгляд, существует многоуровневая связь «Воров» с художественной системой Пушкина, и прежде всего с «Капитанской дочкой» и «Бесами». С первым из этих произведений чеховский рассказ роднит некая внешняя канва «метельных» событий, напоминающая пушкинскую модель; философский же аспект рассказа восходит к «Бесам». Не случайной видится изначальная перекличка заглавий пушкинского и чеховского текстов, поскольку «Воры» были впервые опубликованы под названием «Черти».

Можно выделить параллели, связанные с процессом создания произведений. Переломной вехой на жизненном и творческом пути Пушкина явился 1830 год (время написания «Бесов»). Болдинская осень обернулась для Пушкина целой творческой эпохой, необычайно плодотворной в художественном отношении; при этом настроения поэта зачастую были окрашены в тревожные тона, связанные как с вынужденным уединением в Болдине, так и с осознанием грядущих перемен в личной судьбе. Рассказ «Воры» является последним предсахалинским произведением Чехова и представляет

1 Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: в 17 т. − М., 1994–1996.

7

собой отражение кризисного мироощущения, свойственного писателю во второй половине 1880-х годов: Н. Е. Разумова определяет это как «сознание экзистенциальногоабсурда», «кризисныйагностицизм»1.

Необходимо отметить, что образ метели не получает в «Ворах» развернутого изображения, как в произведениях Пушкина, но является постоянным фоном действия и задает основной тон всему рассказу. В. И. Камянов отмечает: «Символика пурги, метели (к тому сроку глубоко освоенная русской художественной традицией) у Чехова специально не акцентирована, но исподволь корректирует наше восприятие сюжета»2. Рассказ не содержит прямых отсылок к творчеству Пушкина, однако пушкинские мотивы и образы прослеживаются на уровне ассоциаций, они рассыпаны в тексте, «мерцая» вхудожественнойтканипроизведения.

Образ метели у Пушкина, как правило, связан с топосом поля («Бесы», «Метель») или степи («Капитанская дочка»). В рассказе «Воры» метель бушует в «белом поле». При этом «поле» в чеховских произведениях является «смысловым аналогом степи»; «степь» же выступает в устойчивом символическом ореоле бытийного пространства3. В творчестве обоих писателей эта пространственная модель органично вводит онтологическую проблематику: образ метели, бушующей на просторе «поля», как бы поднимает сюжет до уровня бытийного обобщения.

Исследователями отмечено, что начало рассказа не вполне традиционно для чеховской художественной манеры, поскольку содержит прямо выраженное отношение автора к герою, его однозначную оценку: «Фельдшер Ергунов, человек пустой…» [А. Ч., 7, 311]. В соответствии со своей изначальной «пустотой» и внутренней аморфностью фельдшер ведет себя во время метели, полностью предаваясь во власть стихии: «Править лошадью он не умел, дороги не знал и ехал на авось, куда глаза глядят, надеясь, что сама лошадь вывезет» [А. Ч., 7, 311). Подобная пассивность принципиальным образом отличает Ергунова от пушкинских героев – Владимира, Бурмина, Гринева, – которые оказываются лицом к лицу со стихией, но вступают с нею в спор. «Аморфная» позиция фельдшера, заявленная уже в начале рассказа, объясняет его последующую метаморфозу, когда герой очень легко становится вором, но «куда как жалким» по сравнению с конокрадами4.

1Разумова Н. Е. Творчество А. П. Чехова в аспекте пространства. − Томск, 2001. – С. 80, 246.

2Камянов В. И. Время против безвременья. − М., 1989. – С. 330.

3Разумова Н. Е. Указ. соч. С. 359.

4Катаев В. Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. − М., 1979. – С. 252.

8

И в рассказе «Воры», и в «Капитанской дочке» разбушевавшаяся метель является ключевым моментом сюжета: она сбивает героев с пути и приводит на постоялый двор. Символическое наполнение образа постоялого двора также чрезвычайно значимо, поскольку этот локус традиционно связан с семантикой случайных встреч и разминований, которые влекут за собой поистине роковые, судьбоносные последствия

вжизни людей. Сцены прибытия героев на постоялый двор даны в сходной тональности и акцентируют мотивы сомнения и опасности: «Двор пользовался дурной славой, и заехать в него поздно вечером, да еще с чужою лошадью, было небезопасно. Но делать было нечего» [А. Ч., 7, 311]; ср. у Пушкина: «Постоялый двор <…> находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбой-

ническую пристань. Но делать было нечего» [А. П., 8, 290–291]. Чехов именует постоялый двор «разбойничьим вертепом»; а название рассказа – «Воры» – словно перекликается с упоминанием «воровского разговора» в «Капитанской дочке».

Рассказ «Воры» посвящен проблеме онтологического ориентирования; в центре сложной художественной системы находится попытка «маленького» (даже ничтожного!) человека найти некую опору

вбытии. С этой проблематикой связан и мотив греха/святости, неоднократно звучащий в рассказе. Оппозиция «святой – грешный» намечается уже с первых строк, создающих специфический образ художественного времени: «как-то в один из святых вечеров…» [А. Ч., 7, 311]. В произведение вводится святочная символика, которая несомненно придает особую значимость происходящему. Финальные события рассказа также отнесены к символическому времени: «Как-то весною, после Святой…» [А. Ч., 7, 325]. Кроме того, в тексте возникают упоминания Илии-пророка, чье изображение в книге рассматривают герои. Библейские аллюзии служат укрупнению масштабов сюжета и вводят тему самоопределения человека в мире.

Ергунов пытается постичь загадку человеческого бытия («зачем <…> люди делят друг друга на трезвых и пьяных, служащих и уволенных и пр.?»), а в результате оказывается окончательно «сбит с толку». Все усилия фельдшера оборачиваются тотальной «безопорностью», утратой и тех зыбких представлений, которыми он обладал. Происходит полное размывание личностного начала. Если пушкинский герой имеет твердую бытийную опо-

9

ру – честь и милосердие («Береги честь смолоду»), то у Чехова человек подобных ориентиров лишен; он безответно взывает к миру, будучи предельно одиноквотчужденноминепостижимомпространствежизни.

Н. Е. Разумова определяет специфику образа метели у Пушкина как «символ национально-исторической стихии, вовлекающей в себя существование отдельного человека»1. Несомненно, что это суждение относится прежде всего к «Капитанской дочке», где частный человек – Гринев – попадает в водоворот истории, оказавшись в самом центре бушующей стихии пугачевщины. При этом сам Пугачев изображается как «плоть от плоти» окружающей его метели: исследователями давно отмечено, что он впервые появляется в романе словно из бурана. Ю. М. Лотман писал о «подчеркнутой поэзии стихийности» в образе Пугачева2. Именно Пугачев указывает верную дорогу в снежной мгле, поскольку он является своим в этом мире природы. Подобно тому как герой Пушкина «возникает» из снежной круговерти, герои Чехова – Калашников, а затем и Мерик – уходят в метель, будто растворяясь в ней. Не случайно пушкинский повествователь акцентирует некое звериное начало в герое, отмечая его удивительно развитое чутье: «…ветер оттоле потянул, – отвечал дорожный, – и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко. – Сметливость его и тонкость чутья меня изумили» [А. Ч., 8, 288].

«Природная» сущность отличает и чеховских героев-конокрадов, прежде всего Мерика. Животное начало в нем неоднократно подчеркнуто: «…у самого зубы оскалены, глаза злобные…» [А. Ч., 7, 315]; «злобно глядя <…> и оскалив зубы, понесся <…> вприсядку Мерик…» [А. Ч., 7, 319]. В размышлениях фельдшера, которым он предается на исходе роковой ночи, Мерик связан с широким природным миром: «Есть же ведь вольные птицы, вольные звери, вольный Мерик, и никого они не боятся, и никто им не нужен!» [А. Ч.,7, 324–325]. Наконец, герои двух произведений сближаются через такую деталь их внешности, как «чернота», смуглость. Гринев следующим образом описывает свое первое впечатление от облика Пугачева: «Я взглянул на полати и увидел черную бороду и два сверкающие глаза» [А. П.,8, 290]; в чеховском рассказе находим сходное описание Мерика: «Волосы, борода и глаза у этого мужика были черные, как са-

жа…» [А. Ч.,7, 315].

1Разумова Н. Е. Указ. соч. С. 381.

2ЛотманЮ. М. Вшколепоэтическогослова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. −М., 1988. – С. 129.

10