Жанр послания в русской литературе XVII века (на материале эпистолярного наследия царя Алексея Михайловича)

любием141; «Ни одного дела не умел решить по-своему»142. Однако в «Письме…» царя образ патриарха сродни библейским героям – ветхозаветным патриархам Аврааму и Исааку.

В этикетной манере передано горе, охватившее народ со смертью патриарха. Вся Русская земля пребывает во вселенской скорби, оплакивая смерть патриарха – «великого святителя»: «Мати наша соборная и апостольская церкви вдовствуют зело слесно. <…> И как в нее войтить и посмотреть, и она, мати наша, как есть пустынная голубице пребывает, не имущи подружия, так же и она, не имый жениха своего, печалует» (с. 501).

Итак, «Письмо Никону о смерти патриарха Иосифа» является «правильным», образцовым литературным посланием светского человека церковному лицу, в котором представлена традиция Средневековья, проявляющаяся в использовании автором устоявшихся этикетных формул, в результате чего текст приобретает риторичность, торжественность.

Другое же послание, принадлежащее царю, – «Повесть о преставлении патриарха Иосифа» (Статейный список 1652 г.) – является противоположным примером рассмотренному выше памятнику. Спустя полтора месяца после случившихся событий, рассказанных в «Письме Никону…», царь вновь обращается к теме внезапной смерти патриарха Иосифа, но теперь уже пытается осмыслить произошедшее, дать ему авторскую оценку.

«Повесть…» представляет развернутое описание смерти патриарха, в котором на смену этикетной лаконичности пришла детализация описываемых событий и звучит непосредственный голос самого автора. Иными словами, «Повести…» свойственны те художественные особенности, которые являются достоянием русской литературы второй половины XVII века.

«Повесть о преставлении…» начинается в традиции древнерусской литературы. На первый план вынесено важное по значимости для государства описание события: торжественного переноса в 1652 г. из Старицы в Москву и захоронения в Успенском соборе мощей патриарха Иова. Придерживаясь канона, Алексей

141Подтверждением, как мы смогли убедиться, является опись имущества патриарха, написанная и включенная царем в Статейный список.

142Боцяновский В. Ф. Иосиф // Христианство: в 3 т. / под ред. С. С. Аверинце-

ва. – М.: Больш. Рос. энцикл., 1994. – Т. 1. – С. 639; Булычев А. А. Иосиф / А. А. Бу-

лычев, Н. В. Понырко // СКИК. – СПб., 1993. – Вып. 3 (XVII). – Ч. 2. – С. 99–105.

51

Михайлович точно указывает время переноса святых мощей. «Ныняшнего 160-го году принесли великого святителя Иева патриарха мощи априлия в 5 день въ понеделник шестые недели часы в оддачю денные в монастырь к пречистой богородицы Страстныя» (с. 502). Упоминает высших церковных иерархов, участвовавших в церемонии.

Представленный читателю рассказ о переносе мощей служит завязкой к основной теме произведения, подготавливает его внимание к дальнейшему повествованию. Сразу необходимо отметить следующую особенность: в описании переноса мощей Иова автор опирается на конкретную традицию. Как известно, мотив переноса святыни широко представлен в произведениях древнерусской литературы, являясь символическим предзнаменованием каких-либо грозных событий143.

Следуя выработанной традиции, Алексей Михайлович пытается включить рассказ о смерти Иосифа в литературный контекст, хорошо знакомый ему: «И как почели ево (Иова. – А. Ш.)

ставить на месте том, и отец наш (Иосиф. – А. Ш.) говорит мне: “Кому ж в ногах у нево лежать?” И я молвил: “Ермогена тут положим”. И он, государь, молвил: “Пожалуй, де, государь, меня тут грешнаго, погресть” (с. 503). Не придавший особого значения произнесенным словам, Алексей Михайлович затем неоднократно вспоминает, как он говорит, «святительские слова… про смерть ту свою» (с. 503).

Характер же изображения упомянутого выше события в «Повести…» нетрадиционен для древнерусской литературы. В первую очередь стоит отметить излишнюю детализацию описываемого. Автор останавливает внимание читателя на мельчайших фактах столь важного события, которые ранее не могли быть предметом изображения в литературном произведении. Те детали, которые вводит автор, противоречат этикетности древнерусской литературы, нарушают ее церемониальность, свойственную произведениям подобного рода. Алексей Михайлович детально, подробно описывает столпотворение, наблюдавшееся в Москве в момент

143 Примером может служить «Повесть о разорении Рязани Батыем», памятник XIII столетия, где завязкой повествования является рассказ о переносе ико-

ны св. Николы из Корсуни в Рязань настоятелем Евстафием, повлекшем за собой

гибель Рязани (БЛДР. XIII век. – СПб.: Наука, 1997. – Т. 5. – С. 132–140).

52

встречи мощей: «И многолюдно таково было, что не вместилися от Тверских ворот по Неглинские ворота. И по кровлям, и по переулкам яблоку негде было упасть. А Пожар весь занят людьми пешими: нельзя ни протить, ни проехать. А Кремль велел запереть, ин и так на злую силу пронесли в собор. Такая теснота была. Старые люди говорят, лет за семьдесят не помнят та-

кой многлюдной встречи» (с. 503). Как видим, описание встречи абсолютно лишено какой-либо торжественности, передано довольно просто: так, как видит обыкновенный человек. Но подобная простота описания создает яркую картину человеческого ажиотажа по случаю великого события. На первый план изображения вынесены реальные человеческие страсти.

Интересным представляется и другой фрагмент «Повести…». Нарушая нормы литературного этикета, Алексей Михайлович подробно описывает физическое состояние мощей патриарха Иова в момент переноса: «А мощи Иева патриарха плоти есть не везде, понемногу: а глава цела, а плоти нет, не разселася, как богом сотворена, такова и есть. Шапка на главе вся цела, шитая. И жемчуг весь цел, и горностай у шапки цел, толке мало почернел. Руки целы, пальцов нет» (с. 503).

Нарушая традицию, Алексей Михайлович игнорирует обязательное требование для произведений такого рода – рассказ о чудесах, происходящих у гроба (могилы) святого. Возникает ощущение, что это обстоятельство мало интересует автора или же он намеренно не хочет тратить время на описание этикетных ситуаций. «А чудес от него есть» (с. 503) – вот все, что сообщает Алексей Михайлович в своем послании. Автор словно увлечен, стремится быстро перейти к рассказу о совершенно других событиях, с его точки зрения, куда более интересных.

Неверным будет также мнение о том, что Алексей Михайлович дал столь скудное, сухое описание посмертных чудес по причине своей литературной неосведомленности о художественных приемах, используемых с этой целью. Подтверждением может служить письмо царя Н. И. Одоевскому (3 сентября 1653 г.), где рассказано о переносе и захоронении мощей митрополита Филиппа. Автор послания фактически дублирует сюжетные эпизоды, некоторые стилистические приемы послания 1652 г., с той лишь разницей, что письмо 1653 г. выдержано абсолютно в канонической традиции,соблюдены все требования жанра, в том числе и

53

подробный, детальный рассказ обо всех чудесах, свершившихся у гроба144.

Здесь весьма важно отметить следующую художественную деталь, присутствующую в «Повести…»: изображение автором покойника (Иосифа) сопоставимо с изображением образа смерти в барочных произведениях силлабической поэзии. При сопоставлении и сравнении нельзя не заметить их родственности, похожести.

Человече! Зрев, чие лице красно, разумей: в смерти будет то ужасно,

Понеже тогда лепотна есть рожа, егда в здравости гладка на ней кожа.

Аще ли кожа с онаго сдерется, страха и плача каждый наберется145.

Дальнейшее изображение Алексеем Михайловичем умершего Иосифа, пожалуй, самый яркий по зрелищности, динамике эмоционального потрясения героя эпизод «Повести…». Одним из приемов, используемых царем, является оксюморон. На контрастном противопоставлении живого и мертвого создается «одушевленный» образ смерти. В результате объектом изображения становится не само событие, а эмоции, переживаемый героями страх и ужас от увиденного: «А он, государь, уже преставился: лежит, как есть жив, и борода розчесана, лежит, как есть у живова. А сам немерна хорош» (с. 508); «А как есть и веры не иметца, что он, государь отец наш преставился: таков хорош лежит во гробе, только не говорит» (с. 508), «То-то, де, меня и страх взял, я, де, чаел ожил, для того, де, я и двери отворил, хотел бежать» (с. 509), «А се и при мне грыжа то ходить прытко добре в животе, как есть у живово. Да и мне прииде помышление такое

144«И приняли на свои главы с великою честiю и кой час приняли, и того часу

сотворил исцеленiе бесной и немой жене, и того часу стала говорить и здрава

бысть», «и как принесли на Пожар к Лобному месту, тут опять девицу исцелил… а

как принесли на площадь… тут опять слепа исцелил». Далее чудеса свершаются бессчетное количество раз: «то меншое, что человека два или три в сутки, а то пять

ишесть и седмь исцеленiе получат… и ныне реки текут чудес» (Собрание писем царя Алексея Михайловича. – С. 223).

145Истомин Карион. Стихи увещательны от греховного льщения // Пан-

ченко А. М. Русская стихотворная культура XVII века. – Л.: Наука, 1973. – С. 203.

54

от врага: побеги, де, ты вон, тот час, де, тебя, вскоча, удавит»

(с. 509), «Как жив смотрит, а ответа не творит» (с. 508).

Такой же неподдельный страх и ужас испытывают все нахо-

дящиеся рядом с умершим: «А над ним один священник говорит Псалтырь… во всю голову кричит и двери все отъворил (от страха. – А. Ш.)» (с. 508). И далее: «И я, перекрестясь, да взял за руку ево (Иосифа. – А. Ш.), света, и стал целовать, а во уме держу то слово: “От земли создан и в землю идет, чево боятися?” Да руку ево хочу покинуть, а сам смотрю на лицо ево, оно безмерно пухнет. <…> Да в ту ж пору как есть треснуло. <…> И я досталь испужалъся, …да тем себя и оживил, что за руку ту ево с молит-

вою взял» (с. 509).

Приведенный фрагмент памятника примечателен в двух плоскостях. Во-первых, представляется интересной сама ситуация, построенная на принципе контраста и объединяющая «оживший» образ умершего и испытывающего смертельный страх здравствующего героя. Во-вторых, столь реалистичные описания, скорее, представляют собой изложение речи обыкновенного, рядового человека, не ставящего перед собой задачи показа образа патриарха в литературной традиции, с применением приемов абстрактного описания.

Подобнаяпростота,отсутствиериторики,витийственногоначала в повести компенсируется особым лиризмом, человечностью в подходе к изображению событий, представленных в произведении. Алексея Михайловича в большей степени интересует сам человек, его место в этом мире. При прочтении «Повести…» бросается в глаза грусть, с какой автор представляет последние дни патриарха, чувствуется отеческая забота царя по отношению к Иосифу. «А

я тово и не ведал, что он гораздо болен» (с. 504). Алексей Михай-

лович искренен в своих чувствах в эти минуты.

Врассказе о последних днях жизни патриарха Иосифа царь полон сострадания к умирающему, всячески пытается облегчить муки больного. Готов в любую минуту прийти на помощь: «А на-

утре в четверг допевают у меня завтреню за полчаса до света, только начали перьвой час говорить, а Иван Кокошилов ко мне в церковь бежит… и почал меня в церковь звать: “Патриарх, де, кончается”. И меня прости, великий святитель, и первой час велел без себя запевать, а сам… побежал к нему» (с. 505).

Вприведенном эпизоде обращает на себя внимание решительность в поведении царя. Царь полон сил, энергии, одержим

55

желанием оказать посильную помощь умирающему. Соответственно, в этой части послания меняется и стиль повествования. Привычные уже спокойствие, неторопливость при описании предшествующих событий сменяется динамичностью: «И прибе-

жал к нему, а за мной резанской. Я в двери, а он в другие. <…> И мы со архиепископом кликали и трясли за ручки те, чтоб промолвил, – отнюдь не говорит толке глядит. А лихаратка та знобит, и дрожит весь, зуб о зуб бьет» (с. 505). Здесь же заметны изменения и эмоционального состояния царя: добродушие, спокойствие сменяется гневом на протодьякона за то, что тот вовремя не позвал его. «И я, де, закричал: “Хотя б, де, бил, тебя, и ты б, де, шел к нему: видишь, де, и сам, что топере он в нецевелье

(без сознания. – А. Ш.)”» (с. 506).

Приведенный фрагмент примечателен также еще и тем, что является одним из примеров изменений при описании героя в русской литературе XVII века, нашедших свое отражение в творчестве царя. Начиная с XVII столетия, в литературе уделяется внимание речи персонажа. Речь литературного героя постепенно индивидуализируется, несет на себе отпечаток человеческого характера. В «Повести…» неоднократно можно встретить использование автором приемов различных разговорных выражений, простонародной лексики, благодаря которым герой приближен к самой реальности, к читателю. Прежняя дистанция, существовавшая в древнерусской литературе и разделявшая мир героя и мир читателя, постепенно исчезает. Воспоминания Алексея Михайловича о случае из прошлого представляют читателю образ живого человека, находящегося во власти охвативших его чувств, страстей, в меньшей степени заботящегося о соблюдении приличий в своем поведении.

Вместе с тем «Повести…» присуще лирическое начало. Лиризмом в послании овеяны эпизоды, рассказывающие о захоронении Иосифа. Царь и все присутствующие охвачены общим переживанием чувства утраты, скорби, печали. «Не была такова человека, которой не плакал» (с. 510). Автор подробно рассказывает о захоронении патриарха, не упускает из вида ни одной детали погребального обряда, используя прием гиперболизации при изображении чувств, эмоций героев в сцене всеобщего и обильного плача. Но в отличие от древнерусской литературной традиции, где герои плачут, как правило, постоянно слезами умиления и радости (святые в агиографии), здесь потоки слез собравшейся на похороны

56

толпы выражают человеческий страх, испуг: «А в ту пору ударили в Царь-колокол три краты. И нас такой страх и ужас нашел, едва петь стали, и то с слезами. А в соборе певчие и власти все со страху и ужаса ноги подломились, потому что хто преставился да к таким дням великим, ково мы грешные отбыли; яко овцы бес пастуха, не ведают, где детца. Так-та мы ныне, грешные, не ведаем, где главы приклонити, понеж прежнево отца и пастыря отстали, а нового не имеем» (с. 507–508); «и которые от ближних были со смною, все перервались плачучи» (с. 511).

«Повести…»,параллельносповествовательнымначалом,описанием основного события, присуща особая философичность. Неоднократно Алексей Михайлович пытается рассуждать о проблеме бытия человека, о смысле его жизни, о соотношении ценностей в этом мире. Смерть Иосифа, так потрясшая царя («… вчера с нами, а ныне безгласен лежит»), побуждает царя к подобным рассуждениям. Итогом раздумий является идея человеколюбия. Единственная ценность в этом мире, не поддающаяся тлению, – это любовь к ближнему, отстаивание на протяжении всей жизни христианских заветов: «Каково хорошо за правду стоять – и по смерти слава» (503); «… такое то, великий святитель, наше житие: вчера здорово, а ныне мертвы» (с. 504).

Приведенные авторские сентенции символизируют скоротечность времени, человеческой жизни, являются органичной составляющей частью общеевропейской темы, так интересовавшей поэтов барокко, – memento mori (помни о смерти). Именно в эпоху барокко усилился интерес художника к проблеме жизни – смерти. Позже рефлексия, медитация станут одной из характерных особенностей поэзии русского барокко. Они будут призваны показать всю тленность, бренность существующего материального мира. Как видим, названная тема находит живой отклик в послании царя. Алексей Михайлович в последующих своих письмах не раз будет обращаться к ней.

Преддверием барочной традиции можно назвать и описание агонии патриарха Иосифа. Царь в предсмертных муках страдаль-

ца видит особый смысл: «Не упомню, где я читал: перед разлучением души от тела видит человек вся своя добрыя и злыя дела»

(с. 507). Не беря на себя ответственность судить земную жизнь патриарха, Алексей Михайлович с явным чувством сострадания описывает физические муки умирающего. «А смотрел с четверть

57

быстро со здом (со вздохами. – А. Ш.). А смотрит все в потолок, знать на то, что видит. И почал рукамы, закрыватьца и жатца к стене той и в угол; как стену ту не выломит!? <…> Да закрычал великим гласом, а неведома, што. Да почал хоронитца и жатца добре в угол. Походило добр на то, как, хто ково бьет, а ково бьют – так тот закрываетца. Так-то над ним, святителем, было» (с. 507).

В этом отношении «Повесть…» царя Алексея Михайловича представляет собой уникальное произведение середины XVII века. Уникальность, с нашей точки зрения, заключается в присутствии в нем барочного мотива – равенства всех перед лицом смерти. Позже названный мотив наряду с темами суетности земной жизни, с ожиданием смерти получит свое яркое развитие в поэзии зрелых силлабиков: С. Полоцкого, К. Истомина, Яна-Андрея Белобоцкого146, а затем и в литературе XVIII века (Г. Р. Державин «На смерть князя Мещерского»).

Описание Алексеем Михайловичем предсмертного состояния патриарха и припоминание по этому поводу книжного толкования значения агонии представляются значимыми деталями в художественном повествовании памятника. Дело в том, что в эпоху барокко одной из ведущих, популярных тем в литературе, поэзии ста- неттема«Мир–книга»147.БлагодаряпоэзииС.Полоцкого,какпока- зало исследование А. М. Панченко, названная тема прочно вошла

врусскую поэзию второй половины XVII столетия. Авторские размышления царя в послании в связи со смертью Иосифа находятся

врусле общеевропейской барочной традиции, на русской почве являются ее истоком: «Поступки людей (благие или лукавые) – это письмена, которые человек записывает в книгу своей совести»148.

146Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. / вступ. ст., подготовка текстов и прим. А. М. Панченко; общ. ред. В. П. Адриановой-Перетц. – Л.: Сов. писатель, 1970. – («Б-ка поэта», больш. сер).

147См.: Панченко А. М. Русская стихотворная культура. – С. 167–209. «Симеон Полоцкий встречал этот символ, читая Оригена и блаженного Августина или произведения «великой троицы», чтимой в Древней Руси, – Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Назианзина. Из славян – современников Симеона на тему «Мир – книга» писали стихотворения чех Бедржих Бридель и поляк Вацлав Потоцкий. Особенно важно, что реминисценции этого символа были представлены

вписании» (Панченко А. М. Указ. соч. – С. 179).

148Панченко А. М. Указ. соч. – С. 182.

58

Значимость и ценность приведенного замечания дополняется еще и тем, что позволяют увидеть собственно человеческий облик автора, говорят о его начитанности149.

Одновременно с отмеченными выше деталями необходимо привести еще ряд наблюдений. Несмотря на то, что автор в послании не стремится к вынесению собственной оценки героя, его жизненного пути, она все-таки выражена при помощи описания тех галлюцинаций, которые видятся Иосифу. В христианской традиции прочно укрепилось представление о смерти как особом символе в виде «знамения, предвозвещения посмертного суда над душой»150. В описании смерти, присутствующем в «Повести…», заложена идея греховности героя: в итоге происходит разоблачение «описанием его нечистой смерти»151.

Впоследствии поэты-силлабики продолжат эту традицию в русской литературе. «Отношение к смерти у силлабиков тради- ционно-христианское, нисколько не отклоняющееся от православных представлений: смерть страшна только для грешника, праведному человеку бояться ее нечего, к ней нужно готовиться»152.

Из всего сказанного напрашиваются следующие выводы. «Повесть о преставлении патриарха Иосифа» во многих своих чертах выходит за рамки средневекового канона изображения смерти в литературном произведении. Автор реалистично показывает картину происходивших событий, их участников, в результате смысл события переводится в область обыденного, чем лишается сакральности.

Новизна, необычность памятника для древнерусской традиции, его близость к литературе Нового времени характерна и для

149Безусловно, Алексей Михайлович хорошо был знаком с образцами как христианской, так и древнерусской книжности, в которых эта тема присутствует. См.

уКирилла Туровского («Притча о человеческой душе и теле»): «Слышать же подобает Божье имя теперь расстающимся с телами душами, чтоб в Судный день, воскреснув в теле, не греховно поклониться Богу. <…> Когда же человек преступил заповедь Божью и за это осужден на смерть, то сначала душа его к Богу приводится и оправдывается: “Не я, но плоть согрешила”. Поэтому и нет мучения душам до второго пришествия, но они сохраняются, – Бог знает где. <…> Чем же кто согрешит, тем же муку примет» (БЛДР. Слова и поучения Кирилла Туровского / подготовка текста, пер. и коммент. В. В. Колесова. – СПб.: Наука, 1997. – Т. 4: XII век. – С. 155, 159).

150Кротов М. Г. Указ. соч. – С. 171.

151Там же. С. 171.

152Панченко А. М. Русская стихотворная культура... – С. 203.

59

других его эпизодов. В своем произведении царь (быть может, более, чем где-либо) не просто ощущал себя хроникером событий, автором «некролога», где он должен был в строгой канонической форме изобразить смерть патриарха, а воспринимал и относился к своему писательскому труду, как к литературной игре. В «Повести…» Алексей Михайлович проявил умение скрывать свои истинные чувства за формальными требованиями жанра. В итоге произошло своего рода травестирование одного из высоких жанров литературы Древней Руси, близко стоящего к агиографии, – повести о преставлении.

По литературным канонам, смерть патриарха было положено изображать как смерть праведника. М. Г. Кротов тонко подметил присутствующую в «Повести…» авторскую иронию по отношению к главному герою события – патриарху Иосифу. Алексей Михайлович, описывая смерть Иосифа, с которым у него были в реальности разногласия и противоречия, на самом деле умело изображает порочную натуру патриарха, «аккуратно к каждому канону делает комментарий, меняющий цвет с белого на черный»153.

Авторская ирония почти незаметна в повествовании, затушевана. Алексей Михайлович, как показал исследователь, не произнося ни единого слова осуждения в адрес покойного, как и подобает христианину, на самом деле иронизирует. Намеками дает усомниться в святости Иосифа, чересчур натуралистичное описание смерти патриарха служит тому подтверждением. Таким образом, «Повесть…» обладает еще одной особенностью, которая выводит произведение за пределы средневековой традиции, – сатирическим подтекстом, иронической окрашенностью, она рассчитана на умного и проницательного читателя, способного увидеть скрытое в привычных словесных формулах, характеристиках, сценах.

153 Кротов М. Г. Послание царя Алексея Михайловича о смерти патриарха Иосифа. (Этюд из исторической психологии) // Герменевтика древнерусской

литературы XVI – нач. XVIII веков. – М., 1989. – С. 141.

60