Соколов_Рус_фольклор

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

402

профессионалов%художников средневековой России — скоморо% хов. Исследователи видят в искусной манере сказочного стиля,

вбогато разработанных стилистических приемах следы мастер% ства этого былого профессионализма. Многие сказки, записан% ные в XIX и XX вв. из уст крестьян, несут явственные следы

этого профессионализма — бахарей, скоморохов и других мас% теров народного сказового искусства1.

«Ай распотешить вас сказочкой? А сказочка чудесная: есть

вней дивы дивные, чуды чудные и батрак Шобарша из плутов плут: уж как взялся за гуж, так неча сказать, на все дюж» — так начинается одна сказка (Афанасьев, № 88), выдавая этим началом свою былую принадлежность сказочнику%профессио% налу. Другая сказка (Афанасьев, № 232) заканчивается такой скоморошьей концовкой, в которой прямо упоминаются как ее авторы «мы молодцы», т.е. скоморохи:

Кто богат да скуп: пива не варит, Нас, молодцов, не кормит, не поит, Тому бог даст кошачье дыханье, Собачье взрыданье.

Небогатому да тароватому, Кто пиво варит, нас, молодцов, поит, Даст бог на поле приплод, На гумне примолот, В квашне спорину,á На столе движину.á

С пива того приупился мужик, Приупившись, сам на сарае лежит, У рта — кроха полтора колпака.

Подобные традиционные формулы%заключения, связанные с явным намеком на необходимость вознаграждения, нередки в сказках и в своей традиционной форме свидетельствуют о про% исхождении их из былой среды профессионалов.

Сказочник Новопольцев (сборник Садовникова) заканчива% ет свою сказку так: «Тут и сказке конец, сказал ее молодец, а нам, молодцам, по стаканчику пивца, за окончание сказочки по рюмочке винца». Ясно, что слова «нам, молодцам» в устах одного сказочника — плод старой, отвердевшей теперь форму% лы сказочников%скоморохов.

Сказки

403

Глубокая жизненность сказки, поскольку она является еще фактом устного бытования, зависит от творческого, а не меха% нического характера передачи самой сказки сказочниками. Жизненной же пружиной этого поэтического творчества явля% ется обусловливающая его социальная жизнь. Сказка являет% ся ярким выражением всего психологического и бытового ук% лада той среды, представителями которой являются те или другие сказочники. Сказка во всех своих разнообразных и рас% смотренных нами выше жанрах глубоко впитывает в себя все соки социальной окружающей ее жизни. Наглядным доказа% тельством этому служат наблюдения исследователей, непосред% ственно записывавших сказку из народных уст, о глубокой свя% зи сказки с жизнью того края, где эта сказка записывалась. Сказка, несмотря на всю многовековую традиционность своего сюжета, неизменно и неизбежно поэтически претворяет впечат% ления окружающей среды и действительности, в мире которых живет излагающий ее сказочник. Приведем примеры.

Своеобразная сама по себе сказочная природа Урала нашла богатое отображение в сказках Пермского края: «Дремучие не% обозримые леса в этом Урале, часто еще и поднесь нетронутые топором дровосека, глубокие долины, каменные вершины и ска% лы, богатство животного царства, особенно же змей, ящериц

инасекомых, жизнь коих народу совершенно неведома, нако% нец, обилие больших и малых озер с их камышистыми берега% ми и каменными необитаемыми островками — все это не могло не производить на обитающего тут человека впечатление чего% то таинственного, волшебного; все это должно было направлять воображение местного жителя в таинственный мир неведомого

ичудесного, усиленно питать веру в близость этого чудесного и

таинственного. Недаром же местом действия большей части записанных в Пермском крае сказок является именно Урал»1. На Урале, в темных лесах родился Иван — крестьянский сын, герой сказки о Незнайке, на Урале же он встретил огромный дом Чудовища%людоеда, которым был принят в дети... На Ура% ле происходит все действие сказки «Звериное молоко»... По Уралу, по диким местам, не путем, не дорогой отправляется Иван%царевич в поиски за Еленой Прекрасной... На Урале слу% жит он и у Яги%Ягишны: «Не путем, не дорогой, чащами,

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

404

трущобами. Уралом идет Василий%царевич и встречает громад% ные табуны Ворона Вороневича». Среди первых обитателей Урала жили богатейшие заводовладельцы, жили в роскошных замках, окруженные всеми удобствами, изобретениями и ред% костями тогдашней культуры. Вдали от столицы, среди бесправ% ного крестьянства (крепостного и горнозаводского посессион% ного), среди подкупных мелких властей жизнь этих прежних «королей Урала» была очень своеобразной и диковинной... На% родная молва, конечно, преувеличивала и приукрашивала рос% кошь местных богачей, так что действительность тут сливалась со сказкой. Отражение преданий об этой роскоши можно видеть и в местных сказках: например, в тесной комнате у старика «на% ловлено всякого сословия всяких птиц, поют разными голоса% ми», т.е. нечто вроде зверинца; «в первой комнате море враз (сразу) образовалось, и корабли. Во второй комнате — сад, утки, лебеди, фонтаны, яблоки. В третьей комнате сражаются: война идет, стрельба из пушек. В четвертой комнате — хрустальный дворец, музыка. В пятой — горы, и не видать, где у них верши% ны» и т.д.

В пермских сказках нашли себе отражение своеобразие и пестрота местного населения: оно завозилось сюда на заводы из разных мест России и смешивалось с различным, нерусским населением, как башкиры, татары и др., а также перемешива% лись занятия населения как земледельческие, так и заводские. Географические имена, вставленные в пермские сказки, харак% теризуют круг географических сведений рассказчика и той сре% ды, где он находился и откуда вынес свои знания. Дорога из центра России в Сибирь дала сказкам Пермского края имена: Петрограда (Ленинграда), Николаевска, Петропавловска, Ура% ла, Сибири1.

Сказки, записанные в Сибири, глубоко слиты с условиями сибирской жизни и быта. Особенно сильно сказалась в этих сказ% ках столь типичная для Сибири «бродяжья» стихия, которая явственно проявляется в большом количестве скитальческих мотивов. «Сплошь и рядом, — констатирует собиратель%иссле% дователь М.К. Азадовский, — в различных трудных случаях жизни, когда приходится спасаться от несправедливого гоне% ния, герои уходят в лес, “в тайгу”, бродяжить или странство%

Сказки

405

вать». Оклеветанная царская дочь сидит в каменном столбе. Со% страдательный дворник помогает ей выйти отсюда. «Мужик придет — все равно тибе живой не быть, иди бродяжить с сы% ном», — говорит ей дворник. — «Ну так што — помог ей оттуль выйти, и пашла она с богом странствовать из этова столба». Приезжает домой король. Министр его, помещик, по чьей кле% вете была посажена она в столб, докладывает: «Што же, ушла бродяжить — твоя жена — не мог я ее в темнице удержать»1.

Этот пример не единичен. Бродяжничеством спасается и гор% ничная в сказке «Заклятый сад», посаженная также в камен% ный столб за то, что не уберегла царских дочерей. «Пашла она сибе бродяжить по лесам, по горам, по болотам». Позже в той же сказке мы видим ее уже разбогатевшей, с тремя сыновьями% богатырями, содержащей постоялый двор на тракту. «Вот в одно время, ночью стучатца им прохожие. Сыновья мать спросили. “Ах, дорогие детки, пустите, если прохожие, я сама долго стран% ствовала, жалею всех”».

«В последнем примере, — справедливо говорит Азадов% ский, — собственно уже другой мотив, который можно было бы определить, как мотив “приюта прохожего”, для селений, рас% положенных по большой трактовой дороге или во всяком слу% чае так или иначе связанных с трактом, этот мотив весьма ха% рактерен и вскрывает одну из типичных черточек местного быта». Он очень часто встречается в сибирских сказках. Бога% тое отражение нашла в сибирских сказках и другая сторона си% бирского поселенческого быта — жизнь тюрьмы и арестантов.

В творчестве лучшей сибирской сказочницы Винокуровой разлита широкой волной «сибирская» стихия. То она скажется в какой%нибудь бытовой детали, то проглянет в каком%нибудь штрихе диалога, то развернется широкой, типичной сибирской бытовой картиной. Сын Орла%царевича, переодетый девушкой, пленяет своей игрой Кощея. Тот посылает прислугу пригласить мнимую музыкантшу на вечер. «Девушку прислуга спраши% вает, а та (Вася%то): “Я”, говорит, “не сумею оннако для вашего барина сыграть — я из простых. Простая челдонка”». «В сказ% ках Винокуровой нашли отражение почти все главнейшие сто% роны промысловой жизни Верхнеленского края: сплавы, обозные транспорты, охота и т.д... Типично ленская картина найма ра% бочих на прииски или сплавы встречается в сказке о “мудрой

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

406

жене”. «Вот, Ваня, тибе памятна книжка: иди найми сотню ра% бочих, кажнова записывай имя и фамилию и присылай ко мне, и каждова обзадачивай сотней рублей”. Очень часто упомина% ется также охота и “промышленцы” (охотники). Характерно, что охотничья лесная избушка%зимовейка совершенно вытес% нила русскую избушку на курьих ножках»1.

Характерные особенности природных и социальных условий, типичных для того или другого края, неизменно проявляются

всказках. Показательно, например, в этом отношении различие бытовых условий Печорского и Онежского районов. Первый — весь был связан с морем, второй — «Как нет семьи в Печорском крае, не имеющей связи с морем,

особенно с Печорой, так нет семьи в Олонецком крае, главным образом в Заонежье, которая не имела бы сношения с Петер% бургом (уход на заработки)», — писал в 1908 г. собиратель ска% зок Н.Е. Ончуков. «Нужно ли говорить, — замечает послед% ний, — что это не могло остаться не отраженным в сказках. В печорских сказках ни разу не только не фигурирует, даже не упоминаются ни Москва, ни тем больше Петербург, между тем

взаписях, сделанных в Олонецкой губернии, Москва упомина% ется четыре раза, Петербург же фигурирует постоянно, и не толь%

ко сама столица, но и ее окрестности, отражая ту связь Заоне% жья с Петербургом, которая существует в действительности»2.

Например, мужик живет в деревне с женой, уезжает в Пе% тербург, там умирает и мертвый приезжает в деревню. Или жена жила в деревне без мужа, а муж жил в Питере, и вздумала из% менить мужу. Или у старика и старухи три сына и дочь: сыно% вья уезжают в Петербург и там нанимают работницу «сгубиху», которая чуть было не сгубила их сестру, когда братья выписа% ли сестру в Питер. Или, например, деревенский вор едет воро% вать в Питер, где денег больше. В Петербурге он идет, между прочим, по Миллионной улице и обкрадывает сначала банк, по% том царский дворец. Посланник и полковник берутся по просьбе царя поймать вора, а вор зовет их к себе в дом на Невском про%

спекте и угощает, после чего они отправляются в Царское село. Можно привести огромное количество подобных примеров3.

1 Азадовский М.К. Сказки Верхнеленского края. С. XX и др. 2 Ончуков Н.Е. Северные сказки. П., 1908. С. XXV.

3 Ср. подтверждение этому: Карнаухова И.В. Сказочники и сказка в За% онежье // Крестьянское искусство. Вып. I. Л., 1927. С. 119.

Сказки

407

Вотношении упоминания в сказках столиц — Петербурга и Москвы — мы, прочитывая сборник сказок А.М. Смирнова1 из разных мест России, сделали следующие наблюдения: действи% тельно, сказки северных губерний, быв. Олонецкой, Архангель% ской, упоминают и переносят место действия в северную столи% цу, а чем восточнее и особенно южнее, Питер все больше

ибольше и, наконец, совершенно заменяется Москвой. Напри% мер, в вятских сказках: «В Москве товаров накупил» (Зеленин, № 122), «московский купец» (там же, № 143), или в тверских сказках «столица наподобие Москвы», в калужской опять фи% гурирует «московский купец». Одним словом, в сказках про% является экономическое тяготение края к тому или другому центру.

Вдругих отношениях сказки Олонецкого края имеют много общего со сказками Печорского: те же леса, реки, озера, море фигурируют по общности природных условий в сказках олонец% ких, а также и в печорских. Сказки же Летнего берега отлича% ются от обоих районов разве тем, что в них рельефно выступает море со всеми его особенностями и трудовой жизнью населения на нем и на его берегах.

Свой особый, местный колорит имеют сказки южных облас% тей. Так, в воронежских сказках, по свидетельству Н.П. Грин% ковой, «особенно рельефно выступает то, что можно было бы назвать couleur locale в сказке. Так, в сказках часто фигурируют Кубань и Кавказ — места отхода на заработки местного населе% ния, в поле встречаются курганы, которых много в здешних степях, по краям дороги в степи попадаются “крыниченьки”, вербы, которых здесь так много. Место действия бывает в поле, где имеются балки, а с. Мастючино, где записывались сказки, стоит на высоком месте, кругом балки, яруги и меловые горы, около домов каменные выходы. Место знаменитых пошехонцев здесь заменяют “цуканы” (особенная группа населения Воро%

нежской губ., противопоставляется однодворцам, к которым принадлежит сказочник), живущие в соседней волости»2.

Так как огромное большинство сказок записано из уст кре% стьянства, то вполне понятно, что наши сказки чрезвычайно

1 Смирнов А.М. Сборник великорусских сказок архива Русского географи% ческого общества. Вып. I–II. Пг., 1917.

2 Гринкова Н.П. О записи сказок в Воронежской губернии в 1926 г. // Ска% зочная комиссия в 1926 г. Л., 1927. С. 41–42.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

408

подробно отобразили весь земледельческий быт и труд населе% ния во всех их местных вариациях. В новгородских сказках отражена северная тяжелая работа на «лядине» — подсечное хо% зяйство. «Бедный брат срубил сучье, сжег его и вспахал, а сеять было нечего» (Смирнов, № 54), в другой новгородской сказке того же сборника, № 56, прямо говорится — «рубить лядину». В нашем сборнике белозерских сказок эта форма земледелия также не раз нашла свое отражение. В смоленской сказке (Смир% нов, № 185) описываются условия местной пахоты: «И задумал (мужичок) на своей даче распрядить лядо для пшеницы. Ло% шаденка у него плохая, он там выкорчует, вздерет немного да и засеет»1.

Мы не будем умножать примеров. Уже из сказанного ясно, как органически тесно связана русская сказка, будь то реалисти% ческая бытовая, будь то «чудесная», «фантастическая», с народ% ной общественной жизнью, трудовым бытом, со всем реальным жизненным окружением. Вполне естественно, что народная сказка насквозь пронизана психологией и идеологией создаю% щей ее социальной среды.

Это касается, как мы сказали, не только бытовых сказок, что само собой понятно, но и сказок чудесных, волшебных и сказок% легенд. Сама сказочная фантазия, «чудесный» вымысел обуслов% лены социальной природой крестьянства, его бытием. «Все вол% шебные сказки не есть что%либо, стоящее вне обычной жизни, напротив, оно есть нечто скрытое именно в ней, во всем, что ок% ружает человека, что составляет его обиход, быт. Такое прочное, неразделимое сочетание естественного и чудесного есть резуль% тат определенного миросозерцания, что последнее проявляется не в одной только сказке, но и в ней оно особенно заметно»2.

Само изображение чудесного и по существу далекого от кре% стьянского мира, как то: мир чудесных, волшебных существ, царей и королевичей, богатых бояр и купцов, изображается

вмеру крестьянских представлений и воззрений. Сам харак% тер «чудесных» подробностей измеряется порой очень скром% ным масштабом деревенской околицы: крестьянин переносит

вэтот мир свои, порой очень скромные и наивные, но ему ка%

1 Соколов Б.М. Уголок русского сказочного мира // Научные известия.

Вып. II. М., 1922.

2 Елеонская Е.Н. Влияние местности на сказку // Этнографическое обозре%

Сказки

409

завшиеся недосягаемыми, потому «чудесными», необыкновен% ными, желания и идеалы.

Вот, например, в каких по существу чисто крестьянских фор% мах изображается быт сказочных царей. «Царь%чернокниж% ник» ночку проспал, поутру рано вставал, ключевой водой умы% вался, полотенчиком утирался, затопил печку свою, брал свою книгу волшебну, садился на ремещат стул» (Ончуков, № 2). Словно дело идет об изображении крестьянского быта, описыва% ется следующая подробность сказочного царского быта. Пошла царская дочь по двору и «увидала она, стоит кровать тисова, на кровати перина пухова и подушка шёлкова и спрашивает, — это што, девичи?» — «То твоего батюшки кровать тисова, он

влетнюю пору прогуливает и на этой кровати отдыхает и по% чивает» (Ончуков, № 4). Не хитры и царские удовольствия: «И парился Федор Водович в парной байне своей и пошли со своими людьми рабочими в озеро купаться» (Ончуков, № 4). Не сложен царский этикет, совсем попросту: «Жил%был царь, у его была служанка, и царь приказал служанке купить щуку. Эту щуку сварили, съели царь с царицей и служанка, а потом вы% несли быку» (Ончуков, № 27). Или у царя на кухне за сто руб% лей покупают булку. «Государь император» дает аудиенцию

вкухне. Иван Рогуэн, явившись в «Сам Петербурх», просит од% ного «пьющего человека», встреченного им в гостинице, прово% дить его к государю императору: «Государь занимается дела% ми. Обождал он полчаса. Государь выходит на кухню. Допросил он этого мужика, зацем мужицек явился» (Ончуков, № 172). Само понятие «царить» строится по аналогии с крестьянскими отношениями. «Жило семь братьев, шесть — царило, а седьмой был у них в прислугах, у кажново брата по три года служил. Ему братья на житье ничего не давали» (Ончуков, № 57). За% быть царю корону это то же, что мужику оставить дома шапку. «От своего царства царь с войсками ушел далеко, а когда все цари собрались на собрание, то все были в коронах, а наш царь один без короны, корону дома забыл, а в собранье без короны не пускают» (Ончуков, № 156). По%крестьянски идет в путь цар% ский сын. «Не мог он выбрать себе невесты по уму. Собрал царь третий пир для всякого звания дочерей, и он третий раз не мог. Утром встает и говорит: “Тятинька и маминька, испеките мне что надо подорожное, я пойду искать себе суженую”, — и отпра% вился» (Ончуков, № 97). Роскошь царского быта заключается

втом, что прислуга подает царю

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

412

придумывая трудные задачи, под конец дает Ивану%царевичу самую тяжелую работу, отображающую по существу формы крестьянского «подсечного» земледелия: «Вот против моего окна вырубить дачу, который лес хороший, толстый — окопать

вкостры, поплоше — сжечь в огне, пенья выкорчить, спахать, заборонить, сжать, намолотить, и рыбник испекчи и к девятым утрам к чаю принести с рыбой» (Соколовы, № 66).

Таким образом, крестьянская психология пронизала собой бытовавшие в крестьянстве сказки, независимо от их источни% ков и независимо от сказочных жанров. Но так как само кре% стьянство социально и экономически было дифференцировано, естественно и в самых крестьянских сказках искать выраже% ния этой дифференциации. Уяснить себе это ярче всего можно при изучении социальных мотивов сказок, записанных из уст крестьянства.

Особенно ярко крестьянские психология и идеология нахо% дят себе проявление в тех бытовых сказках, в каких сама тема ставила крестьянина в противоположение или сопоставление с представителями других классов. С этой точки зрения эти сказки могут быть объединены, так сказать, в «социальную три% логию»: это сказки на темы: 1) мужик и барин, 2) мужик и поп, 3) мужик и купец. В старых собраниях сказок, например Афа% насьева, эти сюжеты представлены далеко не в той полноте, как они, несомненно, бытовали в XIX в. в народе. Причиной этому являются прямые цензурные запрещения, а также характер гос% подствовавших тогда в русской фольклористике научных направ% лений. Сборники XX в. (Ончукова, Зеленина, братьев Соколовых

идр.), наоборот, дали огромный социально заостренный ма% териал, каковым главным образом мы и будем пользоваться в дальнейшем.

Отношение мужика к барину почти без всякого исключения

всказках резко отрицательное, доходящее до глубокой ненави% сти и враждебности1. Здесь не заметно какого%нибудь расслое% ния настроений крестьянства в отношении к барам. Вековая крепостная зависимость мужика от барина выработала в кре% стьянстве резкое чувство классовой вражды: каждая сказка на эту тему является выражением протеста против бар, ненависти

ипрезрения к ним. Мужик в своей сказке находит разрядку

1 См. подробнее об этом в предисловии: Соколов Ю.М. Барин и мужик: Сбор% ник сказок. М., 1933.

Сказки

413

этим классовым настроениям, классовая борьба крестьянства с барами%помещиками в сказках налицо. В художественном плане сказки победителем в этой борьбе неизменно является му% жик: он, «серый мужик», одурачивает «умника» барина, под% смеивается над его кажущейся мудростью, использует его «сла% бости» — жадность, зависть, ловит его на крайнем честолюбии и хвастовстве, показывает его тунеядство, лень, легкомыслен% ную жизнь за счет труда мужиков, смеется над его неприспо% собленностью к труду, высмеивает его барское чванство и пре% зрение к мужику. Вся барская обстановка, костюм, манеры, язык обрисовываются в сказке в смешных чертах. Но смех этот далеко не всегда смех%забава, за этим смехом часто слышна не% нависть, резкая враждебность. Порой в сказке происходит ре% шительная расправа с барином. Уже одни народные заглавия к сказкам о барине достаточно характерны и говорят сами за себя. Приведем заглавия на эту тему хотя бы в сборнике братьев Соколовых («Сказки и песни Белозерского края»): «Барин и его баршенник Лука», «Как мужик господ в дураках оставил», «Сер% дитая барыня», «Барышня, кавалер и солдат», «Барин и му% жик», «Как барин телился», «Хитрый мужицек» и др.

Наиболее популярные бытовые сказки и анекдоты, связан% ные с барами, нами были отмечены выше, когда мы говорили о бытовых сказках. Многие из этих сюжетов являются принад% лежностью мировой сказки — «бродячими» сюжетами. Но для нас важно то, что в русской крестьянской сказке эти бродячие сюжеты были применены к классовой психологии и мировоззре% нию русского крестьянства, использованы им для выражения своих отношений к представителям враждебного эксплуатиру%

класса.ющегоНе занимаясь рассмотрением самого содержания

исюжетов сказок о барах, приведем несколько примеров, кон% кретно характеризующих только что сказанное о выражении классового крестьянского сознания в сказках на эту тему. Та% кая установка крестьянских сказок отнюдь не есть порождение только последних, предреволюционных десятилетий. Она была

ив древности и, конечно, усиливалась со все возраставшим за% кабалением крестьянства. Такие сказки сатиры, как о Ерше Ершовиче, о птицах, о суде над вороной, относят нас к эпохе по крайней мере XVII в., а некоторые и к более раннему вре% мени. Сказки об Иване Грозном направлены против боярства. В сказках, записанных значительно позднее XVII в., в устах крестьянства живут по традиции антибоярские настроения

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

414

крестьянства Московской Руси. В сказке из сборника Ончуко% ва № 7 «Царь и Черепан» царь спрашивает последнего: «Что, Черепан, разве государь%от у нас дик?» — «А как государь не дик: у бояр полны погреба денег лежат, да все их жалует, а у нужного, у бедного, с зубов кожу дерет, за все подать берет»...

Царь опять спрашивает: «Черепан, есть люди, которые говорят: «Тот всего дороже, у кого денег много». — «А то говорят — боя% рин или боярский сын, они толстобрюхие, до денег лакомы». Но естественно, что в записанных сказках про бар нашла отра% жение и более поздняя эпоха барщины (XVIII–XIX вв.). Посло% вицы «Нужда учит, а барщина мучит», «Душа божья, голова царская, спина барская» выражают собой тон сказок и легенд о барщине. Сказка «Сердитая барыня» (Соколовы, № 45), несмот% ря на возможно иностранное происхождение самого сюжета, в русской обработке насыщена мотивами эпохи крепостного пра% ва и классовой враждебностью крестьянства и помещиков1. В некоторых сказках, как мы сказали, враждебность не огра% ничивается насмешками и презрением: сказка говорит о более суровой «насмешке» крестьян над барами, в виде убийства и поджогов усадьбы. Приходит староста к помещице и на ее во% прос, «все ли в усадьбе благополучно», отвечает: «Все, матуш% ка, славу богу, только любимый ваш ворон объелся падали». — «Да где же он ее нашел?» — «Да жеребец вороной пал». — «Как так?» — «А усадьба горела, так на нем воду возили и загнали». «Отчего же пожар сделался?» — «Да как хоронили матушку вашу со светочами (факелами), так невзначай — подожгли»2. Мужик издевается над барином, он под видом простеца строит свою речь так, что по форме ее барин придраться не может, по существу же барину приходится выслушать много горьких ис% тин. Барин спрашивает старосту: «А собрал ли с крестьян муку? — «Собрал, собрал, батюшка%барин». — «Куда же ты ее девал?» — «Вам да свиньям 50 четвертей, черному псу да твое% му родному отцу 40 четвертей, уткам да курам, сестрам твоим дурам 20 четвертей». — «Что ты, дурак, ругаешься?» — «Ба% тюшка барин, пословица така»3. Или мужик так хитро устраи%

1Соколов Ю.М. О социологическом изучении фольклора // Литература

имарксизм. Кн. 2. 1928.

2 Бродский Н. Л. Крепостное право в народной поэзии // Великая рефор% ма. Т. IV. М., 1911.

3 Там же. Ср. также: К воле. Крепостное право в народной поэзии / Сост. Н.Л. Бродский. М., 1911. С. 81.

Сказки

415

вает дело, что сам остается как бы в стороне. Мужик, проходя за найденным кладом со своей болтливой бабой мимо барского двора, услышал, что козел заблеял, а баба и говорит: «Ой, хозяин, кто это такой?» — «Ой, беги, барина%то черти давят». До бари% на дошли слухи, что баба хвасталась кладом, найденным му% жиком. Призвал их барин к себе. На вопросы барина баба дает несуразные ответы. Наконец, барин ее спрашивает: «В какое же время вы шли (за кладом)?» — «В самое, в самое то время шли, как тебя черти%то давили». — «Вон, такая!» Барин ее по шее. — «Когда меня черти давили? Вон, вон!» Затопал ногами. Мужик и говорит: «Вот, ваше благородие, вот што моя жена говорит. Все врет, а я с ней в век так живу». — «Ну, мужичок, иди с богом домой — неправда». Так и остался при нем клад». (Соколовы, № 14).

Известен и очень популярен в русских сказках мотив, как мужик заставил барина стеречь под шапкой яблоки и соловья, а на самом деле навоз. В это время хитрый мужик угнал бар% скую тройку лошадей.

Большинство сказок о барах обусловлены бытом крепостни% чества. Но многие эти сюжеты перешли и в более позднюю эпо% ху, после «освобождения крестьян». Экономическая зависи% мость от помещиков осталась. Нисколько не остыла и классовая вражда. Сказки донесли это настроение до наших дней.

В сказках о барах, как мы указывали, очень часто действует мужик%батрак, работник, прислуга. Непосредственное общение с барами и ежедневное ощущение своей зависимости от них влекло в таких сказках еще большее повышение классовой не% нависти и враждебности. Смелость протеста против бар росла в тех слоях крестьянства, какие приобщались к рабочей про% летарской жизни. Сказка запечатлела это. Проезжий барин спросил встретившегося плотника, из какой деревни он идет. — «Из Райковой». — «А я куда еду?» — «В Адкову». — «Ах ты дурак! Ты мужик, да из Райкова, а я барин, да в Адкову». Ла% кей по приказанию барина сильно избил мужика. «Ладно, — думает плотник, — не пройдет это тебе даром». И действитель% но, плотник нашел способ три раза почти до смерти избить ба% рина. Характерно, что при каждой экзекуции плотник приго% варивал; в первый раз: «Еще тебя, сукина сына, два раза взбучу: не обижай мастерового человека», во второй: «Ну, еще раз от меня тебе битому быть: не обижай напрасно мастерового человека»,

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

416

и, наконец, в третий: «Ну, барин, помни, смотри, что нельзя напрасно обижать мастерового человека» (Ончуков, № 223).

В этой сказке мы уже имеем отчетливое выражение классо% вого сознания. Не случайно, что эта сказка записана вскоре пос% ле революции 1905 г.

Резкий классовый антагонизм пронизывает собой сказки на тему о попе и мужике1. Сказки на эту тему долгое время не мог% ли проникать в печать: здесь к запретам светской цензуры присоединялись запреты цензуры церковной. Недаром первый сборник этих сказок (составленный Афанасьевым) под заглавием «Заветные сказки» был издан за границей конспиративно с выду% манными выходными данными: «Валаам. Типарским художе% ством монашествующей братии. Год мракобесия». В предисло% вии говорится: «Книга наша является случайным и простым сборником той стороны русского народного юмора, которому до сих пор не было места в печати. При диких условиях русской цензуры, ее кривом понимании нравственности и морали кни% га наша тихо печаталась в той отдаленной от треволнений света обители, куда еще не проникала святотатственная рука какого бы то ни было цензора». Большое место в этом сборнике зани% мают сказки о попах. «Отдел сказок о так называемой народом «жеребячьейпороде»,изкоторыхпокамыприводимтольконеболь% шую часть, ярко освещает и отношения вашего мужичка к своим духовным пастырям и верное понимание их»2.

Более новые сборники сказок, особенно Ончукова и братьев Соколовых, имели возможность напечатать произведения это% го сказочного вида. Впрочем, последний сборник, вышедший в 1915 г. в издании Академии наук, не избежал карательной руки старой цензуры. Академия наук вынуждена была сразу же после выхода в свет изъять сборник из продажи. Продавать% ся книга стала лишь после революции. Большинство сказок о попах носит грубо эротический характер. Конечно, выбор попа действующим лицом такой эротической сказки диктует% ся самим характером анекдота: «священная» особа в качестве любовника придает особую остроту анекдоту, делает положе% ние особенно комическим и «остраненным». Но преувеличивать значение этого чисто литературного момента также никак

1 См. подробнее об этом в предисловии: Соколов Ю.М. Поп и мужик: Сбор% ник сказок. М., 1933.

2 Русские заветные сказки. Женева, 1862. Репринтное издание: Париж, 1975. Переиздания: М., 1991; М., 1992, и многочисленные последующие. —

Примеч. ред.

Сказки

417

нельзя. Русская народная сказка%анекдот о попах почти без ис% ключения разрабатывает этот сюжет в классовом аспекте, не% изменно ставит попа в обстановку классовой борьбы между кре% стьянством и эксплуатирующим классом, в состав которого входит и духовенство. Даже эротические мотивы подчинены этому заданию. Попадья и поповна в сказках чаще всего явля% ются объектами «внимания» ловких крестьянских донжуанов, большей частью поповских работников, батраков.

Столкновение мужика с попом, как мы сказали, возникает по сказке (как возникало и в действительности) на почве эконо% мических отношений. Поэтому в крестьянской сказке на пер% вом месте стоит прославленная фольклором жадность попа, за% бота его об увеличении дохода путем сбора «даяний» с мужиков

имаксимальная эксплуатация батрака%работника при мини% мальной оплате его труда как деньгами, так и «содержанием». Отсюда популярность сказочных сюжетов с такими характер% ными названиями: «Жадный поп», «Как поп работников мо% рил», «Девица попа пристыдила», «Завистливый поп и Нико% лай Чудотворец», «Поп и казак», «Поп и три брата разбойника», «Попадья, дьячок и работник» и пр. Характеристики сказок о попах мы уже достаточно касались выше, когда говорили об отдельных сказочниках (например, о Богданове) и когда пере% числяли основные сюжеты сказок о попах. Здесь мы подчерк% нем несколькими конкретными примерами проявление клас% совой борьбы крестьянства с попами на экономической почве. Сыновья бедного мужика принуждены были идти в работники. Сначала жребий пал на старшего брата. Большак поступил в ра% ботники к попу. Тот его ничем почти не кормил, проморил зиму. Ушел большак. На другой год отправился к попу средней брат,

итот чуть с голоду не помер. Младший брат оказался хитрее — он не только сумел хорошенько проучить попа, но и получить от него большие деньги. В чужой деревне, где им обоим при% шлось ночевать, он предупредил хозяев: «Да пожалуйста, я вас прошу, попа ужином не кормите: накормите, он еще горажже шшалеет». В результате поп так и остался голодным. В конце концов проученный «поп сделался такой добрый, стал работ% ников жалеть. Как сам садится чай пить, так и работника са% дит» (Соколовы, № 53). Но это сравнительно мирная расправа работника с попом. В сказках очень популярен мотив убийства

изатем потопления попа в реке или озере. Так, например, раз% работан этот мотив в сказке о «старике Осипе и трех попах»

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

418

(Соколовы, № 87). Жадный поп, съевший тайком у Николы про% свирку и признавшийся в этом лишь тогда, когда было сказано, что съевший просвирку получит еще третью долю всех денег, не успел воспользоваться полученным богатством: «Оклал поп день% ги и пошел домой. И доходит он до своего поля. И тропинка была прямо ему к дому. И надо было лезти через перелаз. Он полез через перелаз. Сумка вылетела у него из%за спины и упала за ого% род. И он остался по сю сторону огороду, а сумка упала по дру% гую сторону. И тут его задавило» (Соколовы, № 101). Мотив об уловках попов с целью увеличивать «даяния» прихожан и тем увеличить свои доходы чрезвычайно разнообразно разработан в русских крестьянских сказках. Поп с амвона говорит проповедь: «За всякое воздаяние бог вам в шесть раз воздаст. Приведете корову, бог вам шесть коров пошлет». Мужик с бабой послуша% лись попа и затем зашедших к ним во двор поповых коров при% няли за посланных богом и не отдали их попу обратно (Соколо% вы, с. XVII). Эта поповская жадность до доходов достигает крайней откровенности: поп, дьякон, дьячок все богослужение превращают в диалог о том, кто что несет в церковь.

Вот характерный анекдот%сказка: «Выходит дьякон, стано% вится на амвон, а поп и говорит: “Дьякон, дьякон, посмотри в окошко, не идет ли кто, не несет ли чего?” А дьякон отвечает: “Старуха идет, пехтус масла несет”. А дьячок поет: “Подай, гос% поди”. Дальше дьякон возглашает: “Старуха идет, четверть ржи несет” и на третий вопрос попа дьякон отвечает: “Идет мужик, несет дубину на поповскую спину”. Поп и дьячок поют: “Тебе, господи”» (Ончуков, № 262). В таком же тоне выдержаны известные сказки о «Попе Пахоме». Откровенно циничное об% ращение духовенства с объектами религиозного культа, рас% сматривание их лишь в качестве инструмента своего ремесла и способа наживы нашло себе выражение в очень многих сказ% ках о попах. Икона важна и ценна для попа лишь постольку% поскольку она дает ему выгоду. Поп отнес ведро сметаны в цер% ковь «Миколе на сохранение». Работник наелся сметаны, взял у иконы усы вымазал, на бороду накапал, на грудь накапал, замкнул церковь и ушел. Пришел праздник, поп пошел в цер% ковь, заходит, на икону взглянул, икона в сметане, ведро пус% то. Я вот на того, на другого грешил, а эва кто сметану%то съел!» Взял икону, на пол бросил, икона раскололась. Схватил ведро, побежал домой: «Попадья, я Миколу святителя расколол — сме% тану ест, я застал, он только рот запереть поспел, обратця не мог, все в сметане» (Ончуков, № 41).

Сказки

419

Поп без исключения во всех сказках выводится в резко сати% рических отрицательных чертах. Несомненно, это выражает классовую враждебность крестьянства к духовному сословию как к представителю антагонистичных ему классов. Причина, как это не трудно вскрыть в любой сказке, лежит в экономиче% ских отношениях между ними.

Однако нельзя не подчеркнуть, что большинство сказок о по% пах в своих сюжетах, тематике и самой трактовке выражают прежде всего настроения бедняцкой массы крестьянства, кре% стьян%батраков. Косвенное подтверждение этому находится в том обстоятельстве, что носители этих сказок о попах — ска% зочники, судя по их биографии, как раз являлись бедняками%бат% раками. (Сравните сказанное нами выше о сказочнике Богдано% ве в сборнике бр. Соколовых; в сборнике Ончукова сказочник бедняк Шишолов почти все свои сказки посвятил теме о попах и их работниках; другой специалист по сказкам о попах, у Он% чукова, сказочник Гр. Кашин был также бедняком.)1

Образ купца в русской дореволюционной крестьянской сказ% ке сильно отличается от рассмотренных двух других социаль% ных образов — барина и попа. Если оба последние в сказке в рез% ко антагонистичных с точки зрения крестьянина чертах, то совсем не такими красками обрисован купец. Довольно часто купец выводился в сказках как положительный тип. Причина этому лежит в мелкобуржуазном строе значительных групп дореволюционного крестьянства, во всяком случае его зажиточ% ных слоев и той середняцкой массы, которая при своем инди% видуалистическом хозяйстве также достаточно ясно выражала свою мелкобуржуазную природу. Резко отрицательный образ купца служит в сказке обычно показателем творчества бедняц% кой части крестьянства; впрочем, как увидим, и здесь все же центр внимания обращен не столько на обрисовку образа куп% ца как такового, сколько на богача вообще или всего чаще на мужика%кулака. Таким образом, в сказках о купцах и богачах мы довольно отчетливо можем распознавать социальное рассло% ение, происходившее внутри крестьянства, и обусловленную этим разницу в самой психологии и идеологии этих классовых групп, как это выразилось в сказочном творчестве.

1 Здесь, как и во всей этой части книги, Ю.М. Соколов воспроизвел текст пособия Б.М. Соколова «Русский фольклор». Вып. II. Сказки. (М., 1930). Суж% дения отмечены печатью социологизма, типичного для науки 20–30%х годов. —

Примеч. ред.