Соколов_Рус_фольклор

Свадебные обряды и причеты

183

Не менее полны драматизма причеты во время девичника, этой «последней вечериночки», которую невеста проводит в кругу своих подруг и родни.

Очень любопытно, что драматизации подвергается не толь& ко прощание невесты с родней и подругами, но и с вещами: с головным девичьим убором, так называемой «красной красо&á той», лентой, символизирующей девичество, девичью свобо& ду, «волю вольную». От имени «красной красоты»á причеты вы& полняются хором девушек. Драматическая игра с диалогами, ведущимися в форме причитаний, очень тонко и художественно передает оттенки чувств, переживаемых невестой: то девушка прохаживается по избе, заставляя родню любоваться ею и на& детою на нее «красной краáсотой», то упрашивает последова& тельно родителей, чтобы они сняли с нее «красную красоту»,á мотивируя:

Хоть ты не снимешь, кормилец&бадюшка, С меня снимут злы чужи люди1.

Но ни отец, ни мать не согласны снять с дочери ее девичью повязку:

Не сдымаются мои белы руценьки На твою буйную головушку.

В конце концов, повязку снимает младший из братьев. Де& вушка, пройдясь по избе без «краáсоты», начинает умолять ее «вернуться снова к ней на головушку». Но хор подруг от имени «красной краáсоты» отвечает отказом: то у девушки «не умыто лицо белое», то «не учесана руса косынька». Невеста исполняет все требования, красная красотаá «сдается» снова на ее «буйную головушку», но невеста, немного походив в краáсоте, должна публично сознаться, что не судьба ей, больше носить красоту:á

Погляди, родима матушка, Погляди, кормилец&батюшка, На меня, на красну девушку — Хоть на мине же красна красота,á Но не пристала, не приладилась, И не по&старому, не&попрежнему На моей буйной головушке2.

1 Там же. С. 348.

2 Там же. С. 349.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

184

Если девушка сильно плачет, ее начинают уговаривать пре& кратить плач, но старые женщины советуют ее не унимать, так как существует примета: «коли не наплачется за столом (на де& вичнике), то наплачется за столбом (в хлеву — в доме мужа)». Таким образом, и слезы имеют магическое значение.

Ярким контрастом к плачам невесты и плакуш является творчество другой группы приглашенных на свадьбу професси& оналов, так называемых «дружек».

Дружка (или дружко) — один из главных участников сва& дебного обряда. Название восходит к глубочайшей старине. В народном употреблении термин «дружка» истолковывается

икак друг&приятель жениха и как член княжеской дружины (в свадебном обряде жених называется князем, а его свита — «поезжане» — иногда называются «дружиной»). Это совмеще& ние понятий друга, воина и свадебного телохранителя в одном слове присуще и славянским и германским языкам: ср. готск. driugan — нести военную службу; древневерхненем. truht —

воинский отряд, охрана; англосакс. dryhtguma — водитель и невестин дружка1. В восточнославянских свадебных обрядах функции свадебного дружки довольно сложны; путем сравни& тельного изучения фольклористических записей крестьянских свадебных обрядов и описания древнерусских свадебных цере& моний в царской, великокняжеской и боярской среде можно вскрыть те основные элементы, из которых и сложилась роль дружки в свободной обрядовой «игре». Прежде всего — это те& лохранитель (один или несколько) жениха или невесты. Во&вто& рых, это — главный распорядитель, так сказать, церемониймей& стер свадьбы. В&третьих, он с течением времени принял на себя также роль средневековых «скоморохов», «веселых людей», приглашавшихся на свадьбу. В&четвертых, с личностью друж& ки слились черты и функции колдуна, знахаря, обязанного пре& дохранять жену и невесту от «порчи», от «злого духа» и т.д. Поэтому во многих местностях «дружка» называется также «сторожем», «ведуном», «вежливым» (от слова ведать — знать)

ит.д. В северовеликорусских свадебных обрядах дружка вы& полняет многочисленные обряды магического значения (обхо& дит свадебный поезд с кнутом, ружьем, звонком и т.д.), а в свои присловья или присказки балагурного, явно скоморошьего ха&

1 См.: Шрадер О. Индоевропейцы. СПб., 1913. С. 118.

Свадебные обряды и причеты

185

Свадебная песня

С лубочной картинки

рактера включает немало магических заклинательных фор& мул1. Любопытно, что даже после революции жанр свадебных «присказок» дружки продолжал развиваться, все более и более утрачивая религиозно&магические элементы и чрезвычайно модернизуя балагурно&увеселительную сторону. Так, в записан& ных руководимой нами экспедицией ГАХН на Онежском озере в 1926 г. присказках дружки наряду с древними образами кня& зя, княжьих служек, соколов упоминаются и моторные лодки, аэропланы, летчики и т.д.

Дружка этот — Михаил Кириллович Рябинин, прямой внук знаменитого сказителя былин Трофима Григорьевича Рябини& на. В качестве профессионального дружки он участвовал чуть ли не в сотне свадеб. Свои присказки М.К. рассказывал нам в тече& ние трех часов; от него мы записали несколько сот присказочных

1 Анализ традиционных свадебных присказок дан в статьях: Бломк вист Е.Э. Свадебные указы Ростовского уезда // Художественный фольклор. Вып. II–III. М., 1927; Мореева А.К. Традиционные формулы в приговорах сва& дебных дружек // Там же.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

186

стихов. Он приводил присказки и женихова «дружки», и «ста& росты» (тоже разновидность дружки) со стороны невесты.

Вот диалог, дающий довольно отчетливое представление о смешении стилей в присказках нашего времени. «Староста» произносит стихотворную речь в духе традиционной свадебной поэтики, а «дружка» отвечает речью, уже сильно модернизи& рованной.

Староста:

Дружка:

Разрушение стиля — свидетельство уже происходящего из& живания жанра.

Что же касается, наконец, поющихся на свадьбе песен, то мы прежде всего должны отметить первоначально существовав& шую тесную, органическую связь их с самим обрядом. Песни на свадьбе выполняли ту же роль, какую выполнял первона& чально словесный текст в заговоре: песня служила словесным пояснением синкретического обряда. В наиболее архаических вариантах свадебной игры песня, выполняемая хором девушек, имеет всегда твердое место, будучи органически связана имен& но с тем, а не другим моментом свадьбы.

Это видно из самого содержания многих песен. Так, когда женихов поезд приехал за невестой, и дружка преодолел раз&

Свадебные обряды и причеты

187

ные препятствия, поставленные жениху, отгадал заданные ему мудреные задачи, выкупил место для жениха и его свиты за сто& лом, занятым невестой и ее подружками, хор девиц, выйдя из& за стола, начинает в песне корить невесту:

Уж как тибе, Марьюшка, не тошно, Уж как тибе, Михайловна, не грустно, Своя&то родня проць отстала, Цюжая&то родня да круг обсела: Дружка с подружкой, цюжая сваха1.

Во время обрядового хождения невесты накануне свадьбы в баню и при заплетании косы там хор девушек поет знамени& тую песню «Трубоньку»:

Рострубилась трубонька рано по заре, Расплакалась красна девушка по русой косе, — Скоро мою косыньку на две расплетут, Запутают мою косыньку вокруг головы, Жалко мене, девушке, русой косы.

Станет мое сердце до гроба ныть.

Будет мене девóцью волю отрóду не забыть2.

Связь свадебных песен с сопровождаемым ими обрядом на& столько сильна, что многие моменты символики свадебных песен, многие поэтические образы могут быть успешно истол& кованы лишь путем сравнительного изучения вариантов пе& сен и обрядов. Этим объясняется кажущаяся бессмыслица иных лирических песен. Оторванные от обряда, они теряют свое значение, смысл символических образов затуманивает& ся, и песня начинает все больше и больше искажаться, сли& ваясь с обрывками других песен по случайным звуковым и смысловым ассоциациям. Для пояснения приведем неболь& шой пример.

Известная по многим вариантам, напечатанная в нескольких из них Соболевским в его «Великорусских народных песнях», Шейном в его «Великорусе», в «Песнях» Киреевского, песня «На дубчике два голубчика сидят» исполняется часто наряду с другими лирическими песнями вне какого&либо обряда, про& сто на деревенских гуляньях и посиделках. Вот эта песня:

Песня во всех деталях введенных в нее образов получает разъяснение, если только произведено сравнительное изучение ряда вариантов. Мы устанавливаем, что эта песня — свадебная, певшаяся в момент, когда молодые после венца усаживались на дубовую лавку («дубчик») перед столом, а гости должны были выкупать себе места у девушек («сиротинушек выкупать из не& воли») и одаривать их деньгами («ассигнацией дорогу усти& лать»)2. Вместе с тем эта песня сливается по своему значению с разрядом «величальных» песен, назначение которых было расхваливать, величать гостей, причем величание (как нам известно из календарной обрядности, например из колядок) за& ключало в себе моменты продуцирующей магии: словесным изображением богатства и добрых качеств за величаемым ли& цом магически как бы закреплялись эти свойства. Краски для образов «величальных» песен зачастую брались из быта и поэ& зии господствовавших классов, гости свадебные изображались то князьями, то боярами, то воеводами, то богатыми купцами, домашний и общественный быт их рисовался также чертами быта высших слоев населения. Вот один яркий образчик, запи& санный покойной собирательницей, артисткой О.Э. Озаровской3:

Она во белые белила набелиласе, Во алые румянци нарумениласе,

Пред кнезьми&боерами поклониласе4.

1 Соболевский А.И. Великорусские народные песни. Т. IV. СПб., 1898. № 94. 2 Другой пример превращения свадебной обрядовой песни в лирическую см.: Кострова М.И. История одной лирической песни // Художественный

фольклор. Вып. IV–V. М., 1929.

3 Озаровская Ольга Эрастовна (1874–1933) записывала фольклор на рус& ском Севере, открыла на Пинеге сказительницу М.Д. Кривополенову (1843– 1924). Издала сборник «Бабушкины старины» (М., 1916; 2&е изд. М., 1922). Собирательница разделяла общий взгляд Ю.М. Соколова на фольклор как ху& дожественное творчество. — Примеч. ред.

4Озаровская О.Э. Северная свадьба // Художественный фольклор. Вып. II– III. 1927.

Свадебные обряды и причеты

189

Но эти моменты бытовых иноклассовых влияний и подража& ний не могут закрыть собою первоначальную аграрно&магиче& скую сущность свадебной поэзии — этого яркого поэтического документа бытовой жизни крестьянства, особенно крестьянской женщины.

Библиография

Веселовский А.Н. Разыскания в области русского духовного стиха: Румын& ские, славянские и греческие колядки. Вып. VI–X. СПб., 1883 (Сб. Отд. рус. яз. и слов. Акад. наук. Т. XXXII).

Барсов Е.В. Причитанья Северного края. Ч. III: Плачи свадебные, заруч& ные, гостибные, баенные и предвенечные. М., 1885.

Шейн П.И. Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказ& ках, легендах. Т. I. Вып. 2. СПб., 1900.

Песни, собранные П.В. Киреевским. Новая серия. Вып. I (Песни обрядо& вые). М., 1911.

Лафарг П. Народные свадебные песни и обряды. (Собрание статей Лафар& га под заглавием «Очерки по истории первобытной культуры». Т. II. М., 1926.)

Материалы по свадьбе и семейно&родовому строю народов СССР / Вводная статья Л.Я. Штернберга. Л., 1926.

Соколов Б.М., Соколов Ю.М. Сказки и песни Белозерского края. М., 1915. Zelenin D. Russische (ostslavische) Volkskunde. Berlin, 1927.

ПОХОРОННЫЕ ОБРЯДЫ

ИПРИЧЕТЫ

Традиционные похоронные обряды и связанная с ними поэзия генетически относятся к глубочайшей древности. Основа

похоронных обрядов и сопровождающих их плачей и песен вос& ходит, бесспорно, еще к незапамятным временам дородового об& щества. В них еще достаточно ясно видны отношения к мертве& цу как к злой, во всяком случае вредящей силе, от которой необходимо оберечься всевозможными приемами магии. Но еще больше сказываются в похоронной обрядности и в похоронном словесном фольклоре традиции и воззрения родового строя и родовой религии, о которой у нас была речь в главе, посвя& щенной календарной обрядности.

Чем дальше в древность, тем сильнее проявлялись в быту об& щественные, коллективные формы и похорон умершего члена родовой общины, и поминовения его вместе с другими покойни& ками в установленные традицией дни (особенно, как мы видели, в весенние «родительские» субботы и праздники, получившие с течением веков христианскую оболочку, но восходящие, ко& нечно, ко временам и представлениям дохристианским).

Похоронные обряды и причеты

191

С постепенным распадом родового строя похороны и поми& новения превращались в факты частного, семейного быта, но, подобно свадебной игре, не утрачивали многих черт, связыва& ющих частнобытовой обряд с пережитками родового строя и его идеологии.

Отношение к покойнику было двойственным. С одной сторо& ны, его не переставали бояться и магически от него оберегались. С другой стороны, его умилостивляли, его задабривали, хвали& ли, старались ублажить и почтить приношениями, угощения& ми, призывали на помощь, умоляли не забывать своей семьи, навещать, хранить, защищать ее. Отсюда двойственность и даже прямые противоречия в похоронных обрядах. Чтобы оберечь себя от возвращения мертвеца, его клали на стол или лавку в передний угол, но обязательно ногами к выходным дверям (с целью облегчить ему выход из дома, не дать какой&либо воз& можности задержаться в избе). Очень часто специально прору& бали отверстие в стене или в крыше и через это отверстие выно& сили гроб, а затем заделывали дыру (чтобы покойник не нашел пути обратно в дом); иногда выносили гроб через окно, но все же не через дверь. Вынося же через дверь и ворота, остерега& лись прикоснуться гробом к косяку, чтобы не прикрепить этим покойника к дому.

И наряду с этими и подобными обычаями, оберегавшими от возвращения покойника в дом, не менее часто производился це& лый ряд обрядовых действий, предполагавших обязательное при& сутствие души покойника в доме или даже вызывавших это при& сутствие. На окне ставили в каком&либо сосуде воду, вешали полотенце, чтобы душа покойника могла утереться. На помин& ках, по возвращении с похорон, один прибор оставляли для по& койника, клали туда пищу, с полной уверенностью, что покой& ник принимает участие в трапезе. После похорон топили баню, приносили в баню белье для покойника и вообще вели себя так, как будто бы покойник присутствует в бане. Другими словами, многие похоронные и поминальные обряды показывают, что ос& тавшиеся в живых родственники покойного принимали все меры, чтобы всячески почтить и ублаготворить покойника, в не& видимом присутствии которого не возникало никаких сомнений.

Причеты (по другой, тоже народной, терминологии — при& читания, плачи, вопли), сопровождавшие похоронный и поми& нальный обряды, в значительной мере преследовали те же цели, особенно в древности.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

192

Похоронные причеты были неотъемлемой частью похоронно& го обряда совершенно так же, как свадебные причеты — обряда свадебного. Они, как и вообще слово в обрядовом синкретизме, первоначально были пояснениями синкретического действия. Подобно тому как отдельные моменты свадебного обряда сопро& вождались определенными по теме и настроению причетами или песнями, так отдельные моменты похоронного обряда соединя& лись с причетами определенного характера.

Хорошие «плакуши», «плачеи», «причитальщицы», «вопле& ницы» (терминология довольно разнообразна для этих профес& сиональных исполнительниц похоронных причетов) обычно хорошо знали «чин», или распорядок, похоронного или поми& нального обряда, руководясь правилами передававшейся из поколения в поколение традиции. В строгих, по всем тради& ционным правилам похоронах необходима была известная пос& ледовательность тематики причетов, особенно же определенный порядок обращений к членам семьи, родственникам или пла&

Поминовение усопших в XVII в.

Олеарий. Описание путешествия по Московии

Похоронные обряды и причеты

193

чей от лица каждого из них. Надо иметь в виду, что «воплени& ца» на похоронах, как и на свадьбе, выполняла причеты от име& ни различных лиц, принимавших участие в обряде: например, на похоронах главы семьи — то от имени вдовы, то от имени детей&сирот, то от имени матери, брата и т.д.

Конечно, наряду с исполнением причетов профессиональны& ми, специально приглашавшимися или добровольно являвши& мися на похороны «вопленицами» причеты исполнялись и каж& дым из родственников, вернее — каждой из родственниц, так как причеты за последние столетия были исключительно жан& ром женской поэзии, хотя в более старое время, как можно су& дить по некоторым свидетельствам, исполнялись и мужчина& ми. Каждая женщина, старая или молодая, должна была уметь причитать, Да это сравнительно и нетрудно было сделать, так как в составлении похоронного причета огромную роль играли традиционные приемы, обращения и формулы, запас которых не мог не находиться в памяти каждого человека, жившего ус& тойчивым укладом патриархального быта.

О существованиипохоронныхипоминальныхпричетовв Древ& ней Руси, притом в самых различных классах феодального об& щества, имеется множество указаний в летописях и в других памятниках средневековой литературы. Пожалуй, ни один жанр русского фольклора не отмечен столь многократно древ& ней письменностью, как именно жанр похоронных причетов. При этом немало приведено, правда, очень коротких, отрывков или пересказов плачей. Эти отрывки и пересказы в достаточ& ной степени утверждают нас в мысли, что народные плачи, за& писанные фольклористами во второй половине XIX и в начале XX в., в основном очень близко придерживаются традиции, установленной в незапамятные времена.

Князь Глеб, по словам древнерусского жития, так оплаки& вал убитого брата своего Бориса: «Лучше бы умерети с братом, неже жити на свете сем... Где суть словеса твоя, яже глагола ко мне, брате мой любимый! Ныне же не услышу тихого твоего на& казания...» Княгиня Евдокия, по поэтическому сказанию XV в., так оплакивала своего мужа Дмитрия Донского: «О како умре живот мой драгий, меня едину вдовою остави? Почто не про& молвиши ко мне!.. Цвете мой красный, что рано увядаеши?.. Чему, господине, не воззриши на мя, не промолвиши ко мне? Ужели мя забыл еси? Почто раз не воззриши на мя и на дети

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

194

своя?.. Стары вдовы, утешите меня, а молодые вдовы плачите со мною, вдовья бо беда горчае всех людей...»

Многие из таких книжных плачей, конечно, подвергнуты значительному воздействию чисто литературной стилевой тра& диции, но все же нельзя отрицать в них связей с тем, что суще& ствовало в самом народном быту, в устном народном творчестве.

Мы говорили, что в народных похоронных плачах огромную роль играет поэтическая традиция, выработавшая в течение веков ряд устойчивых формул, образов, композиционных при& емов, что облегчило запоминание отрывков плача и импрови& зацию в пределах установленного стиля, импровизацию, часто заключавшуюся лишь в более или менее свободном комбини& ровании традиционных формул.

Стилевые традиции причетов, как это мы увидим в отноше& нии всех фольклорных жанров, в разных краях страны были различны, во всяком случае фольклористами&исследователями эти различия были отмечены для конца XIX — начала XX в. Не вдаваясь в более мелкие деления, необходимо отметить очень резкое отличие причитаний южно&русских и централь& норусских областей от причитаний Севера: южные и централь& ные причитания — это сравнительно короткие произведения чисто лирического характера, наполненные горестными вы& криками, обращениями и восклицаниями; северные же причи& тания — нередко довольно большого размера — наряду с выраже& нием эмоций дают широкое повествование о том, как произошла смерть, как она была воспринята близкими, как протекала жизнь семьи раньше, какие горести для семьи влечет происшед& шее несчастье. При этом составительницы причета не скупятся на подробные описания бытовой обстановки, взаимных отноше& ний, существовавших между покойным и его семьей, соседя& ми, общиной и т.д. Другими словами, северный причет — это произведение лиро&эпическое, порой даже с преобладанием эпических моментов над лирическими, что в целом приближа& ет северный причет, особенно у талантливых исполнительниц, к эпическому жанру — былине, тогда как причеты южных и центральных областей очень близко стоят к поэтике обычной лирической песни. Этим различиям соответствуют и различия в характере самого стиха, которым складывается причет: на юге это довольно короткий семи& и восьмисложный стих, на Севере это стих, очень близкий к стиху былинному, — из 13–16 сло&

Похоронные обряды и причеты

195

гов, с четырьмя ударениями и обязательным дактилическим окончанием.

Свободная импровизация, допускавшаяся самой природой причета, служившая выражением глубокого чувства, вызыва& емого смертью близкого человека, давала широкий простор для художественного творчества талантливых натур, особенно на Севере, где самый характер лиро&эпического причета давал воз& можность одаренной поэтессе&вопленице во всю ширь проявить свой талант и в выражении скорби, и в описании реальной жизни.

И неудивительно, что именно в формах северного лиро&эпи& ческого причета нашел себе выражение талант замечательной народной поэтессы, знаменитой вопленицы Ирины Андреевны Федосовой. Встретившему ее собирателю фольклора Е.В. Барсо& ву она насказала в общей сложности свыше 30 000 стихов сва& дебных, похоронных и рекрутских плачей. Изданный в 1872 г. первый том «Причитаний Север& ного края» Барсова произвел ог& ромное впечатление на читате& лей. Причеты Федосовой исполь& зовал Н.А. Некрасов для своей поэмы «Кому на Руси жить хоро& шо» (особенно для главы «Крес& тьянка»), глубоко оценив в твор& честве Федосовой ее умение пере& давать в причете всю глубину крестьянского горя, реалисти& ческое описание внешней и внут& ренней жизни деревни и силу накопленного крестьянством протеста против социальной не& справедливости.

И.А. Федосова поражала своей способностью чутко вживаться

в чужое горе, творчески пере& И.А. Федосова воплощаться в того человека, от имени которого она выполняла причет, находить слова для вы&

ражения всей сложности переживаний. В этом отношении чрез& вычайно характерен причет, сложенный ею «об упьянсливой головушке», т.е. о крестьянине, умершем от запоя. Исполняя причет от имени вдовы умершего, Федосова, руководясь внут& ренним чувством правды и, конечно, превосходным знанием

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

196

крестьянского старого быта, сумела дать потрясающую карти& ну противоречивых переживаний женщины&крестьянки, в ко& торой чувство жалости к мужу, «законной державушке», пере& бивается чувством жалости к себе и детям, оставшимся сиротами, упреками покойному за то, что он своим пьянством «разорил всю крестьянскую жирушку» (хозяйство), наконец, проклятием злым людям, наславшим на него «великое несча& стьице». При всей индивидуальности описаний жизни отдель& ного человека или семьи Федосова умеет дать такие характер& ные, типичные бытовые зарисовки, выразить такие верные суждения, что плачи ее приобретают огромное значение как произведения обобщающего характера, они являются прекрас& ным художественно&историческим документом для познания крестьянской жизни в середине прошлого века.

Вот, например, данная Федосовой реалистическая зарисов& ка типичной жизни женщины, попавшей замуж за пьяницу:

Не дай, боже, ведь того да боже, господи, Не радию многим добрыим я людушкам,

Столько жить да ведь за горькима за пьяницам. Уж как я жила, печальная головушка, За безумноей за надежноей державушкой, — По царевым кабакам да находилася, У питейных я домов да настоялася,

Яза выручку глядела — надрожалася, Назвалась свою надежицу, накланялась,

Ябесчестьица победнушка наслухалась,

Уж я смертныих побоев натерпелася; Он стыдил меня, бесчестил при добрыхлюдяá х...á 1

Вдругих причетах Ирины Федосовой поражает страстно вы& раженное чувство народного протеста против самого царского строя, державшего деревню в нищете и бесправии, унижавше& го человеческое достоинство крестьянина. В своем творчестве Федосова часто затрагивает мотивы защиты крестьянством сво& его достоинства, мотив очень характерный именно для север& ного крестьянства, не знавшего крепостного права и ревниво оберегавшего чувство самоуважения. Об этом говорят и наблю& дения этнографов и фольклористов (ср., например, характери& стику, которую давали лучшему сказителю былин Заонежья Т.Г. Рябинину собиратели Рыбников и Гильфердинг), и идеа&

Похоронные обряды и причеты

197

лы, выраженные в былинах, с большой охотой описывавших умение богатырей отстаивать свое достоинство от князя Влади& мира и бояр (образ Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Дюка Степановича и др.).

Потрясающее по своей силе впечатление производит знаме& нитый плач Ирины Федосовой — «Плач по старосте». В этом плаче обрисован мерзкий образ царского чиновника, мирового посредника, приехавшего в деревню за незаконными поборами, но встретившего отпор своему произволу в настроениях и ре& чах крестьян и тактичном поведении мирского старосты. Че& рез некоторое время этот сатрап, вновь приехав в деревню, все же нашел предлог расправиться со старостой, арестовав его и унизив его этим перед обществом. Старик не смог перенести оскорбления, вскоре заболел и умер. На похоронах его Ирина Федосова причитала от имени старостихи, и в причитаниях своих дала яркое выражение настроений, охвативших деревню.

С каким презрением обрисован образ мирового посредника, видно хотя бы из таких слов, вложенных Федосовой в уста ста& росты, когда он стал обходить дома односельчан с известием о приезде чиновника:

Как наехала судья неправосудная, Мировой да на ямустоитá посредничек, Горячится он теперь на такову беду; Сами сходите, крестьяна, приузнаете. Со каким да он приехал со известьицем: Он для податей приехал ли казенныих, Аль казна его бесчетна придержалася, Али цветно его платье притаскалося, Аль козловы сапоги да притопталися?1

«На «“яму”крестьянеá долго не могут утихомирить расходив& шегося мирового посредника.

Буде взыщется один мужик смелугище, О делах сказать ведь он да все о праведных, Уж так на мужика стане срыгатися, Быдто зверь да во темном лесе кидается; Да он резвыма ногама призатопае,

Как на стойлы конь копытом призастукае.

Но старосте удается разумной и полной достоинства речью, что называется, поставить чиновника на свое место:

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

198

Стане староста судью тут уговаривать. «Не давай спеси во бладуюáголовушку, Суровьства ты во ретивое сердечушко.

Да ты чином&то своим не возвышайся&тко — Едины да все у Бога люди созданы.

На крестьян ты с кулакама не наскакивай, Знай, сиди да ты за столиком дубовыим; Удержи да свои белы эты рученьки, Не ломай&ко ты перстни свои злаченыи; Не честь&хвала тебе да молодецкая

Наступать да на крестьян ведь православныих! Не на то да ведь вы судьи выбираетесь! Хотя&ж рьян, да ты, посредничек, уходишься;

Хоть свесив, да ты, начальник, приусядешься!..»1

Когда далее Федосова рассказала о втором приезде посред& ника в деревню и об унижении, пережитом старостой, о его бо& лезни и смерти, она закончила свой причет выражением страст& ной ненависти к царскому чиновнику и полным возмущения проклятием на его голову:

Вы падите&тко, горюци мои слезушки, Вы не на воду падите&тко, не на землю, Не на божью вы церковь, на строеньице, Вы падите&тко, горюци мои слезушки, Вы на этого злодия супостатного.

Да вы прямо ко ретливому сердечушку! Да ты дай же, Боже&господи,

Штобы тлен пришол на цветно его платьице, Как безумьице во буйну бы головушку!

Еще дай, да Боже&господи, Ему в дом жену не умную, Плодить детей неразумныих!

Слыши, господи, молитвы мои грешные! Прими, господи, ты слезы детей малыих!

Острота и сила переживаний, способность конкретными об& разами и фактами выражать типическое богатство поэтическо& го воображения, а также изумительное владение стихом, зву& кописью, — дают право считать причеты Ирины Андреевны Федосовой выдающимися произведениями русской поэзии.

Заражающая сила причетов Федосовой была огромна. Нельзя не вспомнить о впечатлениях М. Горького, описан&

ных им в очерке «Вопленица», непосредственно вслед за тем,

1 Барсов Е.В. Причитанья Северного краяПримеч. Т. I.С. ред284–185.

Похоронные обряды и причеты

199

как он побывал на выступлении Федосовой с причетами и бы& линами на Нижегородской выставке в 1896 г. (тогда Федосовой шел уже десятый десяток)1.

«А вопли — вопли русской женщины, плачущей о своей тя& желой доле, — все рвутся из сухих уст поэтессы, рвутся и возбуж& дают в душе такую острую тоску, такую боль, так близка сердцу каждая нота этих мотивов, истинно русских, небогатых рисун& ком, не отличающихся разнообразием вариаций — да! — но пол& ных чувства, искренности, силы и всего того, чего нет ныне, чего не встретишь в поэзии ремесленников искусства и теоретиков его, чего не даст Фигнер и Мережковский, ни Фофанов, ни Ми& хайлов, никто из людей, дающих звуки без содержания... Федо& сова была пропитана русским стоном, около семидесяти лет она жила им, выпевая... горе жизни в старых русских песнях... Рус& ская песня — русская история, и безграмотная старуха Федосо& ва, уместив в своей памяти 30 000 стихов, понимает это гораздо лучше многих очень грамотных людей…»2

Среди народных воплениц фольклористами&собирателями были обнаружены, и другие таланты: например, прекрасная вопленица того же Заонежья и, так же как и Федосова, одно& временно являвшаяся и хорошей сказительницей былин, — Настасья Степановна Богданова, от которой в 1910 г. одним из собирателей был записан ряд причетов, а в 1926 г. и последую& щие годы московскими и ленинградскими фольклористами по& мимо причетов, — много былин и песен.

К сожалению, несмотря на огромное художественное и об& щественное значение причетов, они все же изучены еще мало. Помимо трехтомного сборника «Причитанья Северного края» Е.В. Барсова (т. I — 1872 г., т. II — 1882 г., т. III — 1886 г.), со& ставленного в большей своей части из причетов И.А. Федосо& вой и снабженного обширными вводными статьями и коммен& тариями, мы имеем лишь одно исследование М.К. Азадовского «Ленские причитания» (Чита, 1922), и недавно вышедшую ан& тологию «Русские плачи» (Причитания) в «Библиотеке поэта»

1 А.И. Федосова родилась в 1831 году. См. об этом: Чистов К.В. Народная поэтесса И.А. Федосова. Очерк жизни и творчества. Петрозаводск, 1955. С. 49. — Примеч. ред.

2 Горький М. Вопленица // Одесские новости. 1896. 14 июня. (См. очерк: Горький М. О литературе. Литературно&критические статьи. М., 1955. С. 15–18. Неоднократно перепечатывался в разных изданиях. — .)

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

200

(М., 1937) со вступительной статьей Н.П. Андреева и Г.С. Ви& ноградова. Детальное, монографическое изучение причитаний, в первую очередь причитаний Федосовой, — одна из очередных задач советской фольклористики.

Изучение дореволюционных причетов тем более важно, что, как мы увидим ниже, причеты — это один из тех жанров тради& ционного фольклора, который получил дальнейшее развитие в нашем советском народном творчестве (ср., например, прекрас& ный плач о Ленине беломорской сказительницы М.С. Крюко& вой «Каменна Москва вся проплакала» и «Плач о Кирове» мор& довской сказительницы Е.П. Кривошеевой).

Библиография

Барсов Е.В. Причитанья Северного края. Т. I. М., 1872. (Причитанья Се& верного края, собранные Е.В. Барсовым / Изд. подг. Б.Е. Чистова, К.В. Чис& тов. Т. 1. СПб., 1997. — Примеч. ред.)

Азадовский М.К. Ленские причитания. Чита, 1922.

Русские плачи / Изд. подг. Н.А. Пндреев, Г.С. Виноградов (Библиотека поэта. Большая серия). Л., 1937.

ЗАВОЕННЫЕ, ИЛИ РЕКРУТСКИЕ ПЛАЧИ

По своему складу очень близко к похоронным причитаниям стоят причитания завоенные, или рекрутские. Они бес& спорно связаны если не с такой стариной, как похоронные пла& чи, то все же с достаточно древней традицией причитаний при проводах на войну. Ведь проводы на войну в старину были поч&

ти что проводами на верную смерть.

Особенное развитие на более старой, несомненно, традицион& ной основе, получили завоенные плачи после введения при Петре I рекрутчины и установления долгосрочной солдатской службы. Помимо постоянной опасности быть угнанными на войну сами условия тяжелой царской солдатчины, отрывавшей человека, на которого пал жребий при рекрутском наборе, на целые 25 лет от родной семьи, создавали такое настроение при проводах, что они превращались по всему своему характеру и силе горестных переживаний почти что в похороны. По сло& вам одного причета, «жива эта разлука пуще мертвой».

Рекрутские плачи сопровождались определенным обрядом прощания новобранца со своей родней и соседями, напоминав& шим обряд прощания невесты с родным домом и подругами. Парень&рекрут ходил по середине избы и поочередно прощался