Соколов_Рус_фольклор

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

202

с отцом, матерью, братьями, сестрами и другими родственни ками, при этом приглашенная или добровольно вызвавшаяся вопленица исполняла от его имени и от имени родных соответ ствующие причеты.

Подобные же обряды совершались и при проводах солдат, при ходивших на побывку домой и снова возвращавшихся на службу.

Вцелом все эти завоенные, или рекрутские, плачи, особенно

вустах талантливых воплениц импровизаторш, дают потряса ющую картину народных страданий, причинявшихся царской солдатчиной.

Реалистическую зарисовку проводов рекрута в XVIII в. дал А.Н. Радищев в своем знаменитом «Путешествии из Петербур га в Москву» (глава «Городня»). Там он привел образцы ре крутских плачей, являющихся одной из древнейших записей и потому имеющих большое историческое значение.

«Подошед к одной куче узнал я, что рекрутской набор был причиною рыдания и слез многих толпящихся. Из многих се лений казенных и помещичьих сошлися отправляемые на от дачу рекруты.

Родительское наставление рекруту

С лубочной картинки

Завоенные, или рекрутские плачи

203

В одной толпе старуха лет пятидесяти, держа за голову двад цатилетнего парня, вопила.

—Любезное мое дитетко, на кого ты меня покидаешь? Кому ты поручаешь дом родительской? Поля наши поростут травою; мохом наша хижина. Я бедная престарелая мать твоя, скитать ся должна по миру. Кто согреет мою дряхлость от холода, кто укроет ее от зноя? Кто напоит меня и накормит? Да все то не столь сердцу тягостно; кто закроет мои очи при издыхании? Кто примет мое родительское благословение? Кто тело предаст об щей нашей матери сырой земле. Кто придет воспомянуть меня над могилою? Не канет на нее твоя горячая слеза; не будет мне отрады той.

Подле старухи стояла девка уже взрослая. Она так же вопила.

—Прости, мой друг сердечной, прости, мое красное солнуш ко. Мне, твоей невесте нареченной, не будет больше утехи, ни веселья. Не позавидуют мне подруги мои. Не взойдет надо мною солнце для радости. Горевать ты меня покидаешь, ни вдовою ни мужнею женою. Хотя бы бесчеловечные наши ста росты, хоть дали бы нам обвенчатися; хотя бы ты, мой милой друг, хотя бы одну уснул ночиньку, уснул бы на белой моей

груди. Авось ли бы бог меня помиловал, и дал бы мне парень ка на утешение»1.

Ни одно произведение русской литературы, даже «После бала» Л. Толстого, не может сравняться с изображением горя

внародных причетах о царской солдатчине, с описаниями про извола, жестокостей и несправедливостей, обрушивавшихся на солдатские головы.

Но народный плач не только жалоба, — это и страстный, гневный народный протест против социального зла.

Недаром В.И. Ленин, как мне известно из воспоминаний В.Д. Бонч Бруевича, скоро выходящих в свет, из всех произве дений русского фольклора особенное внимание уделил именно завоенным плачам, отметив в них силу народного гнева и нена висти к поработителям, прорывавшуюся сквозь жалобы, стон и попытки найти утешение в религии.

В.И. Ленин считал завоенные плачи ценнейшим документом для истории народной жизни и народных настроений2.

1Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Т. I. М.; Л., 1935.

С.370–372.

2 См.: Бонч Бруевич В.Д. В.И. Ленин об устном народном творчестве // Со ветская этнография. 1954. № 4. С. 117–131. — Примеч. ред.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

204

С завоенными плачами Владимир Ильич знакомился по вто рому тому «Причитаний Северного края» Е.В. Барсова, в зна чительной степени составленному из текстов, записанных от той же великой народной поэтессы И.А. Федосовой, о которой у нас уже несколько раз шла речь.

Резкое обличение проклятого строя Николая Палкина зак лючено в безысходно жалобном рассказе солдата, от имени ко торого выступает вопленица:

Еще слушай же, родитель моя матушка:

Икак вешнии ручьи да разливаются,

Итак у нас да горьки слезы проливаются.

Ина ученьице, родитель, на мученьице

Иуже бьют да нас, победных, без повинности,

Идо ран да бьют, родитель, до кровавыих,

Идо умертвия победных бьют головушек.

Искрозе строй гонят бесчастных, нас солдатушков.

Ине доносят тут ведь резвы наши ноженьки,

Идоведут да нас солдатушки бесчастныи.

Итут мы падем от побоев о сыруземлюá , á

Итут ряхнемся ума разума в головушке.

Имы не чувствуем ведь добрыих то людушек,

Имы самы себя с побоев тут не ведаем,

Ина плечах да мы не слышим тонко белыих рубашечек,

Имы лежим да со побоюшков без навидуá ...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Итак избиты мы, победны, исколочены,

Ико сырой земли, победный, приклоненыá .

Иподымают нас солдаты, выговаривают:

«И да ты можешь ли, бесчастной то солдатушко,

Иты поднять свою бесчастную головушку,

Иты от матушки поднять да от сырой земли,

Иуже стать да на бесчастны на резвыногиá á

Ивсе поднять свои бесчастны белы рученьки?»

Чувство отчаяния готово охватить физически и духовно ис терзанного солдата, он готов предать проклятию своих родите лей за то, что они породили на свет:

Истолько в ту пору, родитель, в то времечко,

Имы родиму свою сторону спомянем,á

Имы желанных вас родителей проклянем,á —

Ивы зачем да нас, бесчастныих, спородили!á 1

1 Барсов Е.В. Причитанья Северного края. Т. II. М., 1882. С. 220–221.

Завоенные, или рекрутские плачи

205

Прохождение «скрозь строй», иначе называвшееся в быту и в причетах «зеленая улица», и все другие многочисленные жестокости и унижения вызывали не только проклятия роди телям, но и другие, более мотивированные и справедливые, про клятия — на весь царский строй, в первую голову — на жесто кое и злое военное начальство.

В причетах своих Ирина Федосова вкладывает в уста солдат ской матери самые задушевные, ласковые слова, которыми она стремится утешить, приласкать своего настрадавшегося сына:

Уже слушай же, сердечно мое дитятко,

Ине могу стерпеть печальная головушка...

Иты поросказал, сердечно бедно дитятко,

Ипро свое да ты бесчастно похожденьице...

Иподыму да я бесчастны белы рученьки

Ина печальную солдатскую головушку,

Ина обидныи походны твои плечушка.

Ия прижму тебя к ретивому сердечушку,

Ипоглажу по солдатскоей головушке:

Иу меня ж да у бесчастной у головушки,

Ибез огня ж мое сердечко разгорается…1

Доведенная же до высшей степени страдания рассказом сына о том, какие обиды и оскорбления он перенес на службе от свое го свирепого начальства, мать, только что проявившая такую беззаветную ласку к сыну, возгорается безудержным гневом и посылает проклятия обидчикам — начальству:

Будьте прокляты, злодеи супостатные!.. Распорола бы я груди этой некристи,

Иуж я выняла бы серче тут со печенью,

Ираспластала бы я серче на мелкикуски,á

Ия нарыла бы корыто свиньям в месиво, А и печень я свиньямáна уеданьице 2.

Квеликому сожалению, число записанных завоенных пла чей сравнительно невелико, что объясняется главным образом условиями фольклористической работы в XIX в., трудностью публикования тех произведений фольклора, в которых с наи большей резкостью и определенностью выражены были мотивы социального протеста. Незаписанными оказались, например,

1 Там же. С. 209.

2 Там же. С. XXIV.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

206

такие произведения, как причеты по девушке или парню, сда вавшимся из деревни в барскую дворню. Один из образчиков та кого причета был недавно записан А.М. Астаховой под Рязанью. Причет этот показывает, что социальная тематика традицион ных жанров была значительно шире, чем обычно думают1.

Собирание и изучение дореволюционных рекрутских и заво енных плачей имеет большое значение в наше время для пони мания того глубокого контраста, который возникает при сопос тавлении проклятой царской солдатчины с условиями жизни и развития любимой советским народом своей Красной армии.

Библиография

Барсов Е.В. Причитанья Северного края. Т. II. М., 1882.

Русские плачи (причитания) / Изд. подг. Н.П. Андреев, Г.С. Виноградов (Библиотека поэта. Большая серия). Л., 1937.

1 Год двадцатый (альманах). Кн. 11. М., 1937. С. 384.

ГАДАНИЯ И ЗАГОВОРЫ

1.ГАДАНИЯ

Гадания — приемы, при помощи которых суеверный человек пытается узнать неподдающиеся его разумению явления

жизни и природы.

Гадания включаются в более широкое понятие — ведовство, под которым следует разуметь и магию, ворожбу, колдовство. Но в отличие от магии и колдовства, имеющих в сознании пользующихся ими характер принудительности по отношению к природе и сверхъестественным силам, гадания являются лишь средством пассивного узнавания скрытых от человека тайн. Остановимся лишь на моментах гадания, связанных с уст ным или письменным словом.

Гадания наблюдались и наблюдаются до сих пор у всех наро дов. Яркая картина поразительных совпадений, видов и спосо бов гадания разных народов дана в известной книге Тэйлора «Первобытная культура». Основа гадания кроется в свойствах примитивного мышления. Малокультурный человек убежден, что сходство между двумя в действительности совсем разнород ными явлениями означает их внутреннюю связь. Устанавливание

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

208

аналогий между наблюдаемыми во время гадания предметами или явлениями с лицами или фактами, по поводу которых про исходит гадание, создает целую вереницу знаков и символов, слагающихся у некоторых народов в известные эпохи слож ные системы прорицательного искусства. Широко было раз вито искусство гадания в Ассиро Вавилонии, в Египте, в Древ

име. В последнемнейГрециигадания играли большую роль в государственной жизни.

По преданию, в эпоху Тарк виния Гордого малоазиат ский оракул из города Кум был перенесен в Рим, при чем будто бы прославленная тогда кумская прорицатель ница Сивилла принесла не сколько так называемых «Сивиллиных книг», заклю чавшихвсебеоченьмного из речений пророческого ха рактера. Эти книги долгое время служили основным источником государствен ных гаданий, производив шихся специальной колле гией жрецов. И в Греции, и в Риме подобные касты про рицателей и жрецов долж ны были оказывать большое влияние на сохранение суе верных представлений в на

родных массах. С принятием христианства как официальной религии гадания, подобно многим другим явлениями языческой культуры, подвергались осуждению и гонению со стороны цер ковной и светской власти, но, как во многих других случаях, осужденное церковью античное наследство принципиально не отвергалось, оно только из разряда «священных» явлений пе реносилось в разряд «дьявольских» и «нечистых». Многие хри стианские проповедники и практические деятели, с горячно стью нападая на гадателей, вместе с тем не подвергали сомнению действенность их «дьявольских» поступков. В иных случаях до пускалась возможность признавать и объективную правду за не

Гадания и заговоры

209

которыми языческими прорицаниями, если удавалось истол ковать их в желательном для христианства смысле. Так, напри мер, была признана авторитетность некоторых глав из «Сивил линых книг», и недаром изображения Сивиллы украшали нередко стены христианских храмов и страницы благочестивых рукописей.

В Средние века мы наблюдаем ту же двойственность в отно шении церкви и литературы к гаданиям. С одной стороны, га дания приравниваются к греховным колдовским поступкам,

ас другой — чрезвычайно развивается гадательная литерату ра, иногда освященная церковью. В Средние века как на Запа де, так и в России были очень популярны многие гадательные книги, в России, например, переводные «лунники», «колядни ки», «трепетники», «лопаточники», «сносудцы», «громники»,

атакже и разные астрологические книги: «планетники» и др.

Эта литература, распространяясь в народных массах, в тече ние ряда веков оказывала огромное влияние на народные суе верия, поддержав многие из тех, которые корнями уходят в пер вобытный анимизм, и, с другой стороны, прививая ложные выводы средневековых тайных наук.

Но и в более позднее время — в XVIII и XIX вв. — малокуль турные слои населения получают достаточные запасы суеверных представлений из популярных книг. Так, например, совершен но исключительную популярность в мещанской, в ремесленниче ской и крестьянской среде в XVIII в. получил изданный в 1709 г. знаменитый Брюсов календарь, наряду с точными календарны ми сведениями дававший таблицу разных предсказаний по пла нетам. Среди лубочных изданий гадательного характера нужно указать так называемый «Коло», «Колесо фортуны», «Случаи описания» и «Голову Соломона», являвшиеся по своему типу продолжениями средневековых «рафлей». Принцип гадания по всем этим рукописным и печатным изданиям — бросание зер на по разграфленным листам бумаги, на которых в клеточках обозначены цифры изречений или самые изречения. Одной из разновидностей таких гаданий по изречениям являются извест ные способы вынимания счастья попугаем, щеглом, мышью из ящиков бродячих шарманщиков. При помощи лубочных изда ний был сильно поддержан интерес к толкованию сновидений посредством «сонников», один из которых (Мартын Задека) упомянут в «Евгении Онегине». В более образованном обществе

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

210

гадание уже издавна превратилось в светскую забаву, в салон ное развлечение. Интересна в этом отношении французская книжка XV в., изданная по рукописи А. Бобринским и охарак теризованная А.Н. Веселовским в статье «Гадальные книги на Западе и у нас» («Вестник Европы», апрель, 1886, с. 895–898). Такова судьба и многих других гаданий: от серьезного хотя и наивного стремления познать мир и судьбу — к культурно му пережитку в форме легкого суеверия, развлечения, игры.

Тематика гаданий чрезвычайно разнообразна. Известны га дания о судьбе, замужестве, хозяйственном благополучии и т.д.

Что касается элементов словесного поэтического творчества в различных видах так называемых народных гаданий, то мно гие из них довольно тесно связаны с некоторыми из соседних фольклорных жанров, в первую очередь с заговорами.

Подобно тому как в заговорах словесная формула зачастую является лишь пояснением магического обряда, произносимая при гаданиях формула (прозаическая или песенная) нередко описывает лишь совершаемое при гаданиях действие. Напри мер, при завивании венков девушка произносит:

Вью, вью колечко на барашка, Другое колечко на матушку, Третье колечко сама на себя,

Четвертое колечко на своего жениха1.

Так называемые подблюдные песни, исполняемые на свя точных гаданиях с кольцами, поочередно вынимаемыми из по крытого платком блюдца, иногда тоже содержат в себе описа ние действия. Как и в заговорах, словесная формула с течением времени, оторвавшись от обряда, становится самостоятельной. Например, первоначальная форма гадания требовала, чтобы девушка, желающая увидеть во сне жениха, запирала на за мок колодец со словами: «Суженый, ряженый, приходи ко мне за ключом (от колодца) коня поить»; затем стали делать из лу чинок модель колодца и класть ее под подушку; далее ограни чивались лишь тем, что под подушку клали какой нибудь ключ, наконец все гадание было сведено к произнесению при веденной словесной формулы. Так закономерно совершается переход от обрядового синкретизма к обособленному словес ному творчеству.

1 Смирнов Вас. Народные гадания в Костромском крае. Кострома, 1927.

Гадания и заговоры

211

Святочные гаданья

С лубочной картинки

При гадании часты молитвенные обращения к сверхъесте ственной силе как к христианской, так и к «нечистой», напри мер: «Черти, черти, не утаите, мне милого покажьте». Многие из гадательных формул имеют ритмический строй и рифмы: «Пояс мой, пояс, покажи мне милого поезд» или «Кольцо, коль цо, покажи мне милого лицо» и т.д.

Тематика ряда подблюдных песен и других гадательных фор мул содержит в себе яркие указания на направленность житей ских желаний и устремлений той среды, в которой гадания бы товали. Среда эта — преимущественно крестьянство во всех своих слоях и прослойках, затем городское мещанство. В виде уже только игры или забавы гадания практиковались и в ши роких слоях дворянской и буржуазной интеллигенции, по су ществу воспроизводившей традиционные формы гаданий.

Особенно часто в народных гаданиях выражается мечта о бо гатстве, хозяйственном довольстве, внешнем почете. Отсюда

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

212

Новогодние гаданья

С лубочной картинки

сохранение в гадальных формулах и подблюдных песнях упо минаний о богатых боярах, торговых купцах и пр. Здесь, ко нечно, мы имеем дело не с механическим заимствованием фра зеологии и обычаев из экономически и культурно вышестоящей среды, а идеализированные образы, достаточно рельефно обри совывающие социальные тенденции.

Огромное большинство гаданий и сопровождающих их сло весных формул всем своим содержанием уходят в глубь чисто крестьянского быта с думами об урожае, приплоде, удачном браке. Самый обряд оформляется в действиях, обусловленных явлениями крестьянского быта и хозяйства: гадания у колод ца, у овина, у сарая, в бане, в поле, на перекрестках, на меже и т.д. с привлечением домашнего и рабочего, живого и мертво го крестьянского инвентаря: сохи, бороны, прялки, кудели, льна, петуха, курицы, коровы, лошади, овцы и пр.

Гадания и заговоры

213

Библиография

Буше Леклерк. Из истории культуры. Истолкование чудесного в античном мире. Киев, 1881.

Он же. Русские народные картинки. Атлас. Т. 1–4. СПб., 1881. Ровинский Д.А. Русские народные картинки: В 5 кн. СПб., 1881.

Тейлор Э.Б. Первобытная культура. Исследования развития мифологии, философии, религии, языка, искусства и обычаев. 2 е изд. Т. I–II. П., 1896– 1897. (Переиздание: Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1986.; и др. —

Примеч. ред.)

Вся русская научная литература указана в работе: Смирнов Вас. Народные гадания в Костромском крае (Очерки и тексты). Кострома, 1927.

2. ЗАГОВОРЫ

Заговóр — словесная формула, имеющая магическое значение. Русские заговоры обозначаются часто и другими названиями, имеющими видовое значение, как то: наговоры, обереги, закли нания, присушки, отсухи, шептания, слова и т.д. У немцев наи более распространенный термин Beschwörungen, Besprechungen, Zauberformeln, Heilsprüche, Segen, у французов — incantations.

Точное определение понятия «заговор» представляет боль шие трудности. Наиболее известные у нас определения — Кру шевского, рассматривавшего заговор как «пожелание, которое должно непременно исполниться»1, и примыкающее к нему определение Потебни («словесное изображение сравнения дан ного или нарочно произведенного явления с желанным, имею щее целью произвести это последнее»)2 — не могут считаться исчерпывающими, так как не все виды заговоров укладывают ся в формы желания или сравнения, а могут заключать в себе формулы врачебного совета, молитвы, магических перечней, абракадабры (набор непонятных слов), приказания и т.д.

Широко распространенное мнение, что заговоры основыва ются исключительно на вере в магическую силу слова, не оп равдывается анализом генезиса заговоров. Многие заговорные формулы могут быть рассмотрены только в связи с сопутствовав шими им действиями. Некоторые из традиционных заговорных

1 Крушевский Н. Заговор как вид русской народной поэзии // Варшавские университетские известия. 1876. № 3.

2 Потебня А.А. Объяснение малорусской песни XVI века. 2 е изд. Харьков, 1914. С. 201. (Потебня А.А. Из записок по теории словесности. Харьков, 1905. С. 616. — Примеч. ред.)

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

214

формул являются не чем иным, как описательным пояснением действия. Таков, например, известный традиционный зачин многих русских заговоров: «Я, раб божий (имя рек), встану, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами пойду далече в чистое поле, есть далече в чистом поле славная река Непр. Как из той реки Непра...»1 и т.д.

Первоначально, надо полагать, вся сила заговора заключа лась в обрядовом действии симпатического порядка: магизм приписывался предмету или акту, ассоциативно связанному с объектом заговора. Предполагалось, что свойства предмета,

всоприкосновении с которым приводится заговариваемый объект, перейдут тем самым последнему. Словесное пояснение вызвано было стремлением осмыслить действие, начинавшее терять свою понятность. Словесные формулы зачастую действи тельно проливают полный свет на многие магические обряды. При произнесении заговора, записанного в Пудожском уезде

в1914 г. проф. Мансиккой, предписывается, «чтобы корова стояла спокойно, — построгать с хлевного столба стружки и по ложить их в ведро и напоить», а сам заговор поясняет: «Как этот столп стоит, не шатнетсы и не ворохнетсы, с места не подастсы, так бы моя милая скотина стояла, не шатнуласи и не ворохну

ласи. Будьти, мои слова, крепки и ёмки, отныни до веку. Аминь»2.

Стечением времени, с широким распространением заговор ных словесных формул, они начинают в сознании лиц, пользу ющихся заговорами, приобретать все более самостоятельное значение в отношении к обрядовому действию, постепенно от тесняя последнее на задний план и становясь вместо него в ка честве автономного магического приема. Так вырабатывается вера в магическую силу слова в заговоре. Однако даже с утра той обрядового действия словесный заговор в сознании пользу ющихся им имеет обычно силу только в том случае, если при его произнесении выполняются некоторые условия: или заго вор произносится обязательно на утренней или вечерней заре, или на перекрестке дорог, или непременно шепотом и т.п. Та ким образом, полного отрыва от синкретических элементов

1 Виноградов Ник. Заговоры, обереги и опасительные молитвы. Вып. 2. СПб., 1909. С. 35.

2Мансикка В. Заговоры Пудожского уезда Олонецкой губернии. 1916.

№207.

Гадания и заговоры

215

обычно не происходит. Сила заговора мыслится такою, что ее разрушить или ослабить сможет лишь другой заговор, закля тие или чары.

Научную мысль интересовал вопрос о роли ритма в загово рах. Некоторые исследователи склонны были возводить заго ворные формулы к ритмическим и песенным видам. Но срав нительный анализ русских и западноевропейских заговоров заставляет прийти к выводам, что стихотворные (ритмические

изачастую даже рифмованные) заговоры, например немецкие, французские, а также иногда и русские, являются уже показа телями более поздней стадии их литературного развития. В ми ровом, в частности и в европейском, фольклоре есть, однако, остатки песенного магического синкретизма, столь характер ного для всех малокультурных народов (ср. у них охотничьи

ивоенные пляски и песни); но это уже не заговоры в собствен ном смысле слова, а разновидности обрядовых песен, так под робно разъясненных хотя бы в трудах Александра Веселовско го и Аничкова. Но рассматриваемые нами собственно заговоры ни в формальной, ни в генетической связи с обрядовыми песня ми не стоят.

По своей тематике, по употреблению заговоры делятся на ряд групп. Мы знаем любовные заговоры, заговоры против болез ней, заговоры, связанные с крестьянским хозяйством, и целый ряд других, вплоть до заговоров, назначение которых — уми лостивить судей.

Обращаясь к характеристике композиции заговоров, нужно вспомнить, что сказано было выше о разнообразии заговорных форм. Единой композиционной схемой заговоры не обладают, но отдельные композиционные элементы разрозненно или в ти пических сочетаниях мы встречаем в разных видах заговоров. Наибольшей устойчивостью в композиционном отношении от личаются так называемые заговоры с развитыми формулами сравнения.

Перечислим композиционные элементы. Многие заговоры начинаются с церковного молитвенного введения: «Во имя отца

исына, и святого духа», у немцев: «In dem Namen des Vaters, und des Sohns, und des heiligen Geists».

Далее идет зачин. Один из образцов приведен мною выше. В северных русских заговорах этот зачин осложняется или

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

216

заменяется другой, более поэтически развитой, но менее обря дово реалистической формулой: «Встану я, раб божий Алек сандр, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми, из двора воротами, пойду поклонюсь в чистое поле... облаком обо локусь, утренней зорей подпояшуся, младым месяцем соткну ся, частыми звездами затычуся»1. В западноевропейских за говорах для подобной формулы имеются лишь отдаленные параллели: «Der Himmel ist mein Hut, die Erden sind meine Schuh’».

Затем очень часто в формуле зачина идет упоминание о ка ком то камне: «в чистом поле лежит бел горюч камень; встану я…» и т.д. Многие исследователи мифологической школы гото вы были видеть здесь отражение каких то древнейших мифов; последующие ученые, работавшие главным образом по сравни тельному методу теории заимствования, возводили этот мотив камня (часто называется латырь камень) к библейским сказа ниям о сионском камне (Ягич2, Веселовский3, Мансикка4), но правильнее всего объяснять упоминание в заговоре о камне, на который обычно кто то становится или садится, как описание симпатического обрядового действия. Прикосновение к камню передает свойства камня болящему или слабому его нечувстви тельность, крепость, силу. На этот образ вполне реального кам ня постепенно, по мере литературного развития заговоров на слаивались черты христианских легенд об алтарном сионском камне. Упоминание о камне имеется и в западноевропейских заговорах: «Es sitzen drei Jungfrauen an einem Marmorstein», «Sainte Appoline étant assise sur la pierre de marbre».

После зачина и упоминания о камне следует во многих раз витых заговорных формулах так называемая эпическая часть, рассказывающая обычно о чудесах, совершающихся вокруг этого камня. Действующими лицами являются какие нибудь сверхъ естественные существа: образы берутся или из примитивной языческой мифологии, или из христианской, или же образы

1 Виноградов Н. Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. Вып. II. СПб., 1909. № 16.

2Jagi è V. Die christlich mythologische Schicht in der russischen Volksepik // Archiv für slavische Philologie. I.

3 моим». Мифологи

Веселовский А.Н. Разыскания в области русского духовного стиха. III–V. СПб., 1881. «Алатырь в местных преданиях Палестины и легенды о Граале».

4 Mansikka V.J. Über russische Zauberformeln mit Berücksichtigung der Blut und Verrenkungssegen. Helsinki, 1909. S. 163–213.

Гадания и заговоры

217

подсказаны магическим назначением заговора: в заговорах от вражеского оружия метонимически говорится о каком то «же лезном муже», в заговорах на рану или на кровь — о «красной девице» и т.д. Таким образом, эпитет сам является как бы сим патическим средством и влечет за собой создание новых, характерных только для данного фольклорного жанра поэти ческих образов. Некоторые из таких эпитетов становятся «сквозными», т.е. присоединяются ко всем предметам, упоми наемым в данном заговоре.

Как же объяснить генезис эпических образов, независимо от их бытовых или литературных источников? По видимому, потребность в них явилась тогда, когда еще больше стала ос лабевать вера в магическую силу заговорной формулы. Для утверждения силы заговора и сопряженного с ним действия приходилось делать ссылку, что соответствующий результат достигался авторитетными существами. Например, кровь долж на остановиться, так как сидевшая на камне мать Пресвятая Богородица зашила рану или другим способом остановила кровь. Ясно, что развитая эпическая часть в заговорных форму лах — генетически явление сравнительно позднего происхожде ния — знаменует более позднюю стадию развития заговоров.

Вслед за эпической частью нередко идет подробный перечень видов данной болезни или частей тела, с которых болезнь сгоня ется. Такой перечень вызывается особенностями чрезвычайно конкретного мышления малокультурного человека, полагающе го, что не отмеченное специально явление может ускользнуть от магического воздействия. Дальше следует формула ссылания болезни или зла, причем болезнь или зло ссылаются в какое нибудь пустынное место. Вот, например, соединенная белорус ская формула перечня и ссылания: «Аткаснитесь уроцы ат...

раба чилавека, выхадитя из кастей, из мащей, из жила, пажи лык, сустауцыу, полусустауцыу, ат буйный галавы, ат быстрых глаз и ат румяныва лица, ат рабочих рук, ат быстрых нох и ат усей нутряннасти чилавеческий, за мхи, за болоты, за ржауй цы патопы»1.

В конце очень многих русских заговоров помещается так на зываемая закрепка. Самый распространенный вид ее: «Буди сло во мое крепко и лепко. Ключ и замок словам

1 Добровольский В.Н. Смоленский этнографический сборник. Ч. 1. СПб.,

1891. С. 174.

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

218

и здесь пытались видеть отголоски древнейших мифов. Ман сикка, согласно своей общей теории заговоров, усматривает здесь христианскую символику; Познанский1 правильно сводит генезис этой формулы к магическому обряду, и до сих пор прак тикуемому, например, пастухами при оберегах скотины: меж ду реальными ключом и замком прогоняется скотина, а затем замок запирается ключом, и ключ с замком закидываются в разные стороны. Этим обрядом и фиксацией его в слове как бы подтверждается крепость и нерасторжимость заговора. В самом конце как русских, так и западноевропейских заговоров про исходит зааминивание его словом «аминь».

Выше уже шла речь о так называемых сквозных эпитетах, имеющих в заговоре значение одного из симпатических средств, указывалось также настойчивое стремление к точной конкре тизации явлений, фиксации оттенков и видов одного и того же предмета или факта. Отсюда исключительное богатство загово ров эпитетами. Но здесь вновь приходится подчеркнуть, так сказать, сугубо практическое, прозаическое по своему назна чению употребление эпитетов, тем не менее сообщающее заго ворам яркую красочность речи; а это проливает свет на процесс лишь постепенной выработки эстетических функций слова из чисто утилитарных, материалистических, явлений. Приведем для примера отрывок из старинного пастушьего заговора:

«Предаюсь я, раб божий (имя рек), со своим скотом, крестьянским животом, коровами рогатыми и комлатыми, подтелками большими

ималыми телятами, тяглых коней и кобыл трехлетков, двухлетков

иоднолетков, овец и баранов и малых ягнят и всего скота, милого кре стьянского живота, на все красное лето, от срока до срока, до белого снегу — с красными и белыми шерстями, бурыми, серыми и пестры ми мастями, двоекопытными и однокопытными, на сохранение, на сбережение и вместе на солучение, ко двору на прихождение крестьян скому скоту, милому животу, двоекопытному коровьему и овечьему, однокопытному конному. Подаждь господи, на здравие легкость, божию милость на плод и живот скоту! От черного зверя медведя и медведицы, от широколапого, от зверя насланного и жирового, и от муравейника; от насланного серого волка, волчицы и щенят их и от одношерстного бурого зверя, от рыси, и от рысихи; от урока, от призору человеческо го худого глаза, от ползучего змия и от нечистые силы злого духа, от ветра падеры, от вихра, от наносные падучие заразные болезни, от

Гадания и заговоры

219

лесного и водяного, беса и бесихи и полевого злого духа и подстрела, от еретика и еретицы, от колдуна и колдуньи, от вещуна и вещуницы, от портежника я портежницы, от лихого глазу и лихве думы злого че ловека и всякие лесные и земные скверны; от чернеца в черницы, от ломника и ломницы, от бельца и бельницы, от попа и попадьи худого глазу, от диакона и диаконицы, от диячка и диячихи, от пономаря и пономарихи, от просвирни, от девки простоволоски, от жены белого ловки и черноголовки и пустоволоски и русоголовки, от мужика блуд ника и жены блудницы, от однозуба, двоезуба и троезуба человека, со стороны скота видящего и вслед идущего, от встречного и мимоиду щего худого глаза человека закрой и защити, господи, раба божия (имя рек), пастуха, и мое счетное стадо коровье, конное и овечье милостию божиею и архангелом Михаилом и храбрым Георгием. И сими молит вами и словами ограду ставлю. И как в синем мори синий камень, Оран каминь в Арианском мори, Океян камень в Океанском мори, крепки, не ломаются и не крошатся, — так крепок сей обыход и заговор моему скоту, крестьянскому животу — кругом всего стада»1.

Что касается вообще языка заговоров, то он и у русского и у западноевропейских народов состоит из двух причудливо сплетшихся элементов: яркой, живой, меткой народной речи и стихии церковно книжной. Из многого, что было сказано выше, можно было уже сделать заключение о значительной роли церкви и церковной литературы в деле словесного оформ ления многих заговоров. Действительно, надо полагать, что ду ховенство, практиковавшее в своей деятельности врачевальные или заклинательные молитвы, обряды, вроде употреблявших ся при крещении, составляло или по крайней мере известным образом стилизовало и заговоры, тем более, что резкую грань между собственно молитвами и молитвообразными заговорами провести было трудно.

Особо большое влияние на сложение заговоров оказала ле гендарно апокрифическая литература. В летописях, в юриди ческих архивных материалах находится достаточно большее количество сведений о бытовании заговоров в старое время, при чем наряду с другими общественными слоями, пользовавши мися заговорной литературой, очень часто упоминаются попы, дьячки и другое духовенство. Надо принять во внимание и при роду средневекового дуализма церкви, боровшейся самыми же стокими мерами против «чернокнижия», «воровских писем»,

ВИДЫ И РОДЫ ФОЛЬКЛОРА

220

«еретических писаний», но этими мерами только углублявшей

внародной среде веру в реальную действенность чар, заклятий и заговоров. В судебных актах XVII и XVIII вв. приводится боль шое количество фактов о пользовании заговорами как устны ми, так и списанными на листы, в тетради и даже книги в са мых разнообразных слоях населения, даже при царском дворце. Например, в 1638 г. дворцовую «золотную» мастерицу Дарью Ламанову обвинили в том, что она «пепел сыпала на след госу дарыни царицы» и говорила: «Только мне умилить царское и царицыно сердце». На допросе она призналась, что ходила к бабке ворожейке и научилась у нее приговорам, вроде: «Как де соль в естве любят, так бы муж жену любил», «Сколь де мыло борзо (быстро) смоется, так бы и муж (скоро) полюбил» и т.п. В одном деле Преображенского приказа рассказывается, как «Петрова жена Волынского, Авдотья еретица, как была вдовою, ходила в Преображенское... и вынимала след землю... до перво го до Азовского похода по присылкам из Девичья монастыря от царевны Софии Алексеевны». Есть упоминания о пользовании заговорами детей боярских, боярынь, попов, крестьян, стрельцов, посадских людей, работников, скотников и т.д. К бабе Дарьице села Володятина Дмитровского уезда «царь Борис Федорович, как был в правителях, и от него де прислан был дворянин, Митрофа

ном звали, а чей сын и прозвище — того не упомнить, и тот же дворянин загадывал, быть ли Борису Федоровичу на царстве»1. Распространение заговоров сосредоточивалось главным образом

вруках специалистов профессионалов: знахарей, знахарок, во рожей, колдунов, колдуний, «знающих» людей.

Можно сказать, что заговорный жанр имел спрос во всех слоях населения. Но, конечно, отдельные тексты заговоров, вариации их носят черты более определенной социальной среды. Более простые по своей структуре и незамысловатые как по содержа нию, так и по языку, как, например, вышеприведенный заго вор: «чтобы скотина стояла», целиком могут быть отнесены к чисто крестьянскому творчеству. Иные заговоры самым своим содержанием хозяйственно экономического характера выдают если не своих создателей, то потребителей: хлебопашцев, охот ников, ратных людей, ремесленников, пастухов, слуг, батраков и т.д. Во многих заговорах очень четко вскрываются социальные антагонизмы прежних времен. В XVII в. один помещик бил че

1 См.: Елеонская Е.Н. К изучению заговоров и колдовства в России. Вып. I. Гл. I. Заговор колдовство на Руси в XVII и XVIII столетиях. М., 1917.

Гадания и заговоры

221

лом царю Алексею Михайловичу: «похвалялся человек мой Ивашка Рыжий... хотя бы де боярин мой каков нибудь на меня сердит будет, а я де поговорю (т.е. произнесу заговор) идучи на сени.., а он де мне ничего не учинит»1 (т.е. боярин обвинял сво его слугу в использовании заговоров как средства, ослабляю щего господский гнев).

Большой общественно исторический интерес представляет, например, заговор из старинной рукописи, перепечатанный Л. Майковым в его замечательном сборнике «Великорусские заклинания». Заговор носит название: «На подход ко властям или на умилостивление судей». Текст прекрасно вводит в по нимание общественных отношений старого времени эпохи Мос ковской царской Руси. Один перечень властей, неправого суда которых надлежало опасаться, достаточно обрисовывает на строение того, кому предстояло идти в суд:

«Как возрадуется темная ночь младому светлому месяцу, и как воз радуется утренняя заря белому свету, и как возрадуется белый свет красному солнцу, — так бы возрадовались мне, рабу божию (имя рек), моему приходу цари и царицы, князи и княгини, бояре и боярыни, дьяки, поддьяки, и пестрые власти, все приказные люди, судьи, и всех чинов люди, мои супостаты, от меня, раба божия, в лице или в тыло и со стороны смотрели бы на меня, раба божия, как на красное солн це, и не могли бы насмотреться душею и телом и ретивым сердцем, ясными очами, думой и помыслом. Всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

К сожалению, в классовом и в историко бытовом разрезах заговоры изучены еще очень слабо.

Библиография

Сборники заговоров

Майков Л.Н. Великорусские заклинания // Записки Рус. геогр. об ва по Отд. этнографии. Т. II. СПб., 1869. С. 125–136.

Ефименко П. Материалы по этнографии русского населения Архангель ской губ. Ч. 2. Народная словесность // Тр. Этногр. отд. Общ. люб. ест., ант роп. и этн. Кн. 5. Вып. 2. М., 1878.

Виноградов Н.Н. Заговоры, обереги и спасительные молитвы // Живая ста рина. Кн. 1–4. 1907; Кн. 1–4. 1908; Кн. 4. 1909.

Мансикка В. Заговоры Шенкурского уезда // Живая старина. 1912. № 1. (2 е изд., испр. и доп. Отв. ред. А.К. Байбурин. СПб., 1994. — Примеч. ред.)

1 Еленская Е.Н. Указ. соч. С. 72.