Червонюк В.И. Антология конституционных учений. Ч. 2

201

правительственных прав для самостоятельного их осуществления, следовательно, с правом распоряжения и приказаний. Вспомогательные, канцелярские чиновники предназначены для исполнения формальных работ при должностном лице (изготовление бумаг, докладов и т. д.). Поэтому исправник есть должностное лицо, а чиновник министерства, как бы ни было высоко его служебное положение, есть чиновник канцелярский. Это нс мешает чиновникам подчиненным пользоваться правами государственной службы. Между чиновниками этого родадолжно отличать: а) лиц, предназначенных для работ, требующих умственного труда (изготовление докладов, предписаний и т. п.) и б) лиц, предназначенных к физическому, так сказать, пассивному исполнению данных предписаний.

в)Служащие лица, входя в состав правительственного организма, действуют, в принципе, по поручению главы государства, воимя которого отправляется правосудие, действует администрация Под соблюдением известных законных условий все служащие подчинены ему, обязаны исполнять его требования, отправлять свою должность в его духе. Поэтому они отличаются от других лиц, также являющихся органами государства. Таковы народные представители. Депутаты нижней палаты и пэры служат государству, но не входят в состав правительственного организма. Они сами являются частью верховной власти. В конституционных монархиях верховная власть отправляется королем и палатами. Их контролю подлежат действия администрации. Поэтому прерогативы, коими пользуются депутаты и пэры, по существу своему резко отличаются от преимуществ должностных лиц. Последние пользуются особой зашитой закона ввиду обеспечения им большей возможности отправлять свои обязанности. Закон ограждает их в качестве органов государственной власти. Депутаты и пэры пользуются особыми преимуществами в качестве членов установлений, коим принадлежит государственная власть.

§ 34. Служебное положение и характер службы всех органов государственной власти представляют некоторые общие черты. Тем не менее из существа некоторых задач государства, из природы отдельных функций власти вытекает необходимость разграничить отдельные роды и виды государственной службы, подчинив каждый из них особым условиям.

С развитием правильных начал администрации в современных государствах Европы установилось различие:

а) Между военной и гражданской службой. Армия составляет совокупность лиц, по необходимости подчиненных специальным законам, вызванным требованиями особо строгой дисциплины в войске. Военнослужащие вообще поставлены в особое юридическое положение, сравнительно с гражданскими чиновниками. Строгое разделение службы военной и гражданской в России относится ко времени Петра Великого, т. е. к 1716 г., когда издан был знаменитый Воинский устав. Различие это установлено в двух отношениях: 1) служащие в войске вообще подчинены специальным законам; 2) установлен особый порядок прохождения чинов в войске, причем явилось и различие между чинами военными и гражданскими. Последнее различие установлено окончательно Табелью о рангах. Затем в законодательстве нашем установилось постепенно общее правило, что должности военные не должны быть соединяемы с должностями

гражданскими.

б) Европейские законодательства, в особенности германские, проводят различие между судебными и несудебньши должностными лицами. Существо судебных должностей требует большей самостоятельности и независимости лиц, их занимающих. Несменяемость судей, провозглашенная большинством европейских законодательств, не может быть применена к должностям административным. Впрочем, к числу судебных иногда причисляются лица, не занимающие должностей по этой части. В России различие между судебными и несудебными должностями, следовательно, и службой

202

по той и другой части, установилось с изданием судебных уставов 1864 года.

При рассмотрении отдельных начал государственной службы должно иметь в виду: 1) способы вступления на службу; 2) порядок прохождения службы; 3) обязанности служащих; 4) права служащих; 5) прекращение служебных отношений […].

19. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории.

2. Всемирно-исторические перспективы.

[Личностные квалификации государственного деятеля и искусство государственного управления]

Но как делается политика? Прирожденный государственный деятель – в первую очередь знаток, знаток людей, ситуаций, вещей. Он обладает «взглядом», который без промедления, абсолютно непредвзято очерчивает круг возможного. Так лошадник взглядом оценивает стати животного и знает его виды в забеге, а игрок бросает один взгляд на противника и уже свой следующий ход. Делать то, что должно, того не «зная», уверенная рука, которая незаметно укорачивает поводья или же их отпускает, – вот противоположность дару теоретика.

Однако государственный деятель с положением должен быть и воспитателем в великом смысле этого слова, не как приверженец морали или учения, но как образец в своих деяниях. Общеизвестный факт: никакой новой религии никогда не удавалось изменить стиль существования. Она пронизывала бодроствование духовного человека, она представляла в новом свете потусторонний мир, она одаривала неизмеримым счастьем с помощью силы самоограничения, самоотвержения и выдержки, готовых на все, вплоть до смерти; однако над силами жизни никакой власти у нее не было. Творчески действовать в живом, не связывая, но муштруя, преобразуя тип целых сословий и народов, способна только великая личность, «оно», раса в ней, вплетенная в нее космическая сила. Факт – это не истина, благо, возвышенное вообще, но римлянин, пуританин, пруссак как таковое. Честолюбие, чувство долга, дисциплина, решимость

– этому из книг не научишься. Это пробуждается в текучем существовании с помощью живого примера. Потому Фридрих Вильгельм I и был одним из величайших воспитателей всех времен: его личностная расообразующая повадка более уже не исчезает из последовательности поколений. От политикана, игрока ради удовольствия, ловца счастья на вершинах истории, корыстного и тщеславного, как и от педантичного ревнителя идеала, подлинный государственный деятель отличается тем, что он может требовать жертв и их получает, потому что его ощущение собственной необходимости времени и нации разделяется тысячами, в корне их преобразует и делает способными на такие дела, которые в ином случае не были бы им по плечу1.

Наиважнейшим, однако, является не способность действовать, но способность повелевать. Лишь в этом одиночка перерастает самого себя и становится центром деятельного мира. Существует тот род отдачи приказаний, который превращает повиновение в горделивую, свободную и благородную привычку. Наполеон, к примеру, таким даром приказывать не обладал. Остаток фельбельского умонастроения не позволял ему воспитывать людей, а не инвентарные единицы, господствовать с помощью личноестей, а не распоряжений. И поскольку в этом тончайшем такте приказания он не смыслил, а потому все действительно критические моменты ему приходилось брать

1 По сути это относится и к церквам, представляющим собой нечто иное по сравнению с религиями, а именно моменты мира фактов, а потому являющимися по характеру управления политическими, а не религиозными учреждениями. Мир завоевала не христианская проповедь, но христианский мученик, и

тем, что не достало на это сил, он обязан не учению, но стоявшему у него перед глазами образцу – человеку на кресте.

203

на себя, он был постепенно погублен несоответствием между задачами своего положения.

Однако нисходящая демократия повторяет ту же самую ошибку, желая сохранить то, что являлось идеалом вчера. Вот в чем опасность для XX в. На всяком пути, ведущем к цезаризму, стоит по Катону.

Влияние на политические методы, которым обладает гocударственный деятель, имеющий даже необыкновенно сильные позиции, очень незначительно, и признак его высокого уровня – то, что он на этот счет не обманывается. Его задача заключается в том, чтобы работать с наличными историческими формами и в них; только теоретик воодушевляется изобретением более идеальных форм. Однако чтобы находиться «в форме» в политическом отношении, необходимо также безусловное владение наиболее современными средствами. Здесь нет никакого выбора. Средства и методы задаются временем и принадлежат к внутренней форме времени. Тот, кто в них ошибается, кто позволяет своим вкусу и чувству одержать верх над своим тактом, теряет контроль над фактами. При аристократии опасным может оказаться консерватизм в средствах; при демократии опасно бывает принимать формулировку за форму. Современные средства на долгие годы останутся парламентскими: выборы и пресса. Можно думать о них все, что угодно, почитать их или презирать, однако ими следует владеть. Бах и Моцарт владели музыкальными средствами своего времени. Это отличительный признак мастерства любого рода. Не иначе обстоит дело и с искусством государственного управления. Однако здесь, разумеется, видимая всем и каждому внешняя форма вовсе не является тем, что имеет здесь значение, но есть лишь облачение. Поэтому ее можно менять без того, чтобы это хоть как-то изменяло суть происходящего, перекладывать ее на понятия и укладывать в текст конституции, даже не касаясь при этом действительности, и честолюбие всех революционеров и доктринеров удовлетворяется тем, что они предаются этой игре прав, принципов и свобод на поверхности истории. А вот государственный деятель знает, что расширение избирательного праванечто совершенно незначительное в сравнении с афинской или же римской, якобинской, американской, а теперь еще и немецкой техникой «делать» выборы. Не имеет совершенно никакого значения, что сказано в английской конституции, в сравнении с тем фактом, что ее применение находится в руках тонкого слоя благородных семейств, так что Эдуард VII был лишь министром в своем министерстве. Что до свободной прессы, то пускай мечтатели удовольствуются тем, что она «свободна» по конституции; знаток же спрашивает лишь о том, в чьем распоряжении она находится.

Наконец, политика – это та форма, в которой протекает история нации внутри множества других. Великое искусство – удерживать собственную нацию внутренне «в форме» для событий вовне. Не только для народов, государств и сословий, но и для живых единств любого рода, вплоть до простейших стай животных и до единичных тел, естественным соотношением внутренней и внешней политики является такое, при котором первая существует исключительно для второй, но не наоборот. Подлинный демократ обыкновенно занимается первой как самоцелью, средний дипломат помышляет только о второй. Однако именно в силу этого единичные успехи того и другого повисают в воздухе. Нет сомнения в том, что гроссмейстер от политики наиболее выпуклым образом обнаруживает себя в тактике внутренних реформ, в своей экономической и социальной деятельности, в ловкости, с которой он удерживает общественную форму целого – «права и свободы», согласуя ее с вкусами эпохи (сохраняя в то же время работоспособность этой формы), в воспитании чувств, без которых народу невозможно оставаться «в форме»: доверия, уважения к руководству, сознания силы, удовлетворенности и, когда это становится необходимо, воодушевления. Однако все это обретает свою ценность лишь с учетом того основополагающего факта высокой истории, что народ не пребывает в мире в одиночестве и что вопрос о его будущем

204

решается соотношение его сил с другими народами и силами, а не просто на основе внутренней упорядоченности. А поскольку взгляд обыкновенных людей так далеко не простирается, соответствующей дальновидностью должно обладать за всех прочих правящее меньшинство – то меньшинство, в котором государственный деятель только и обретает инструмент для исполнения своих намерений1 […].

20. Священник Павел Флоренский. Предполагаемое государственное устройство в будущем.

4. Аппарат управления

Весь аппарат управления как общегосударственного, так и частного <формируется> сверху вниз, а не снизу вверх. Таким образом, это есть назначение должностных лиц, а отнюдь не их выборы; однако при назначении предполагается самое широкое использование совещательного материала данного специалистами и теми, кто может быть в данном вопросе признан полезным. Назначения идут в нисходящем порядке единоначалия, т.е. так что единоначальник каждой ступени назначает своих непосредственных подчиненных. Но эти назначения контролируются соответствующими инспекторами, проверяющими совещательный материал, бывший в руках единоначальника, как со стороны его полноты и доброкачественности, так и со стороны правильного использования. Инспектор вправе требовать от единоначальника доказательств рациональности данного назначения и, в случае неудовлетворительности таковых, переносить дело на обсуждение более высокой ступени единоначалия. Таким образом, инициатива единоначальника тормозится механикой выборной системы, а произвол при назначении предотвращается необходимостью быть готовым к мотивированному <отчету> в своих назначениях. Кроме того, несоответствие назначений будет в значительной мере предотвращаться малой связью между зарплатой и должностью: повышение зарплаты должно быть обусловлено стажем и специальными заслугами, которые будут расцениваться как ускорение <...>. Поэтому зарплата будет неразрывно <связана> с лицом, а не с должностью, и должность сама по себе не будет заманчива для того, кто не обладает особыми для нее возможностями и склонностями.

Современный аппарат засорен людьми, которые не могут быть названы плохими, но которые просто не хороши, т.е. находятся на <данном> месте случайно и потому факт коэффициента <их> полезного действия весьма малый. Об этом-то повышении коэффициента полезного действия и <надо> позаботиться в будущем. <Масса> случайных людей ведет к необходимости чрезмерного увеличения их по числу – мера, которая не только обременяет и осложняет государственный аппарат, но и понижает чувство ответственности в его исполнителях […].

1 В общем-то не следовало бы даже и подчеркивать, что это есть принципы не аристократического правления, но правления вообще. Никакой одаренный вождь масс, ни Клеон, ни Робеспьер, ни Ленин, не относился к своей должности как-то иначе. Тот, кто действительно ощущает себя в роли порученца толпы, вместо того, чтобы быть правителем тех, кто сам не знает, чего хочет, ни дня не будет владеть ситуацией. Вопрос лишь в том, достигают ли великие народные вожди своего положения ради самих себя или ради других, и об этом можно рассуждать очень много.

205

ГЛАВА 7. ИНСТИТУТ ГЛАВЫ ГОСУДАРСТВА

1. Артхашастра, или наука политики О совершенстве основ государства

[«Квалификации» государя]

[…] Основными элементами государства являются: государь, министр, сельская местность, укрепленные города, казна, войска и союзники.

При этом идеал государя является следующим: он должен быть высокого рода, со счастливой судьбой, обладающий умом и положительными качествами, обращающим внимание на (совет) старых и опытных людей, справедливым, правдивым, не изменяющим своему слову, благодарным, щедрым, в высшей степени энергичным, не имеющим обыкновения медлить, господином своих вассалов, с сильной волей, не имеющим в своем окружении лиц негодных и охотно принимающим наставления. Вот качества, которыми он привлекает к себе людей.

(Он должен обладать) любознательностью, способностью учиться, воспринимать, удерживать в памяти, познавать, размышлять по поводу познанного, отвергать негодное и проникать в истину. Вот качества ума (которые должны быть свойственны ему).

(Он должен обладать) храбростью, настойчивостью, быстротой и ловкостью, сметливостью и физической силой, быть высокого образа мыслей, легко обуздаемым, искусным, действующим военной силой в случае притеснения (со стороны врагов), видимым образом воздающим за добро и зло, стыдливым, принимающим меры против бедствий или для охраны подданных, дальновидным, обращающим главное внимание на правильное применение людей в надлежащее время и в подобающем месте, искусным при выборе мира, войны, послаблений, крутых мер, верности договорам или использовании слабых мест врагов, сдерживающимся, веселым, смеющимся, имеющим прямой и не хмурый взгляд, свободным от страстей, гнева, жадности, надменности, рассеянности и наклонности к клевете. Он должен говорить приятное, в разговоре улыбаться и вместе с тем держать себя достойно и поступать согласно наставлениям опытных людей. Во положительные качества государя как личности. […]

2. Данте Алигъери. Монархия

[Философия монархического строя]

II. […] Светская монархия, называемая обычно империей, есть единственная власть, стоящая над всеми властями во времени и превыше того, что изменяется временем.

ХI. […] Справедливость имеет в мире высшую силу тогда, когда она свойственна тому, кто обладает высшей волей и властью; таковым является один лишь монарх; следовательно, только присущая монарху справедливость обладает в мире высшей силой […].

ХII Человеческий род оказывается в наилучшем состоянии, когда он совершенно свободен. Это станет очевидным, если уяснить начало свободы. Для этого следует знать, что первое начало нашей свободы есть свобода решения […].

[…] Правильные государственные устройства имеют целью свободу, т.е. имеют целью, чтобы люди существовали ради самих себя. Ведь не граждане существуют ради консулов и не народ ради царя, а, наоборот, консулы ради граждан и царь ради народа. Ведь так же, как государственный строй не устанавливается ради закона, а законы устанавливаются ради государственного строя, так и живущие сообразно законам не столько сообразуются с законодателем, сколько этот последний сообразуется с ними, как и полагает Философ в книгах, которые он оставил о трактуемой здесь материи. Отсюда явствует также, что хотя консул или король, если говорить о них, имея в

206

виду движение к цели, являются господами над прочими, то с точки зрения самой цели они являются слугами, в особенности же монарх, которого, без сомнения, надлежит считать слугою всех. Отсюда можно также понять, что монарх по необходимости сообразуется с целью, стоящей перед ним при установлении законов. Таким образом, род человеческий, живя под властью монарха, находится в наилучшем состоянии; а отсюда следует, что для благоденствия мира необходимо должна существовать монархия.

ХIII. […] Человеческий род в соответствии со своими общими чертами, присущими всем, должен управляться монархом и общим для всех правилом приводиться к миру […].

Всякое согласие зависит от единства, существующего в волях; человеческий род в своем наилучшем состоянии есть некое согласие. Ведь подобно тому, как отдельный человек, находящийся в наилучшем состоянии, и в отношении души, и в отношении тела есть некое согласие, так и дом, и государство, и империя, и весь род человеческий образуют согласие. Следовательно, наилучшее состояние рода человеческого зависит от единства воли. Этого не может быть, если нет единой воли, владычествующей и согласующей в одно все прочие; ведь воля смертных из-за сообразительных утех юности нуждается в руководстве, как учит Философ в последних книгах Никомаховой этики. Эта воля не может быть единой, если нет единого правителя, чья воля способна быть госпожой и руководительницей всех прочих. И если все вышеприведенное истинно, а это именно так, то для наилучшего состояния человеческого рода необходимо, чтобы в мире был монарх, а следовательно, ради благосостояния мира должна существовать монархия.

3. Беджгот У. Государственный строй Англии

[Особенности английской монархии]

Отличительная черта английской монархии состоит в том, что она сохраняет за собой те чувства, посредством которых управляли греческие цари в свои грубые века, присоединив к ним те чувства, посредством которых управляли конституции позднейшей Греции в более культурные эпохи. Мы народ более сложный, чем афиняне, или любые греки, принимавшие участие в политической жизни. Развивались мы еще неравномернее. Рабы были в древности отдельным классом и ими управляли на основании иных законов и иных точек зрения, чем остальными людьми. Не было необходимости думать о рабах при составлении конституции; не было необходимости совершенствовать их, чтобы сделать конституцию возможной. Греческому законодателю не приходилось принимать в расчет в своей деятельности одновременно таких людей, как рабочие. Греческому законодателю не приходилось иметь дела с государством, в котором первобытное варварство является признанным фундаментом достигнутой степени цивилизации. А нам приходится. У нас нет рабов, которых мы должны были бы укрощать специальным террором и отдельным законодательством, но у нас есть целые классы, неспособные понять идею конституции, неспособные почувствовать малейшую привязанность к безличным законам. Правда, большинство знает, что кроме королевы есть некоторые другие институты, некоторые правила, посредством которых она управляет. Но очень многим больше нравится останавливаться мыслью на ней, чем на чем-либо другом, и в силу этого значение ее неоценимо.

Во-вторых, английская монархия подкрепляет наше правление силой религии. Не легко доказать, почему это должно быть так. Всякий образованный богослов сказал бы, что человек, родившийся в республике, так же обязан повиноваться республиканскому правительству, как человек, родившийся в монархическом государстве, обязан повиноваться монарху. Но большая часть английского народа думает не так; народ согласен с присягой на подданство и говорить, что его долг – повиноваться королеве, но относительно обязанности повиноваться законам без королевы у него, только смутное

207

представление. Прежде, когда наша конституция была еще не закончена, это представление о религиозной санкции локализированной на одном элементе конституции, было вредно. Все элементы конституции боролись между собой, и было необходимо, чтобы каждый из них достиг своего полного развития. Но предрассудок утверждал, что один элемент должен расти во чтобы то ни стало, а другие элементы не должны расти без его позволения. Вся партия кавалеров говорила, что ее долг повиноваться королю, чтобы король ни делал, ему надлежит оказывать «пассивное повиновение» и не подобает оказывать религиозного повиновения никому другому: он – «Божий помазанник», тогда как все остальное нe имеет никакого отношения к помазанию.

4. Беджгот У. Государственный строй Англии

К выборам президента [О том, что цель избрать президента из «мудрейших людей» не оправдалась]

Вашингтон и его политические сотрудники придумали избирательную коллегию: она должна была состоять (как они надеялись) из мудрейших людей в стран, которые должны были, после надлежащего размышления, выбирать в президенты мудрейшего человека в стране. Но эта коллегия не что иное, как мистификация; она лишена и независимости и жизни. Никто не знает и не интересуется знать, кто ее члены. Они никогда не дебатируют и никогда не совещаются. Их избирают для того, чтобы вотировать за Линкольна, или Брэкенриджа, они вотируют в этом смысле и расходятся по домам. Но наша палата общин – действительно избирающее учреждение: она, выбирает, кого ей угодно, и дает отставку также, кому ей угодно. Если ее избрали несколько месяцев тому назад, для того чтобы она поддерживала лорда Абердина или лорда Палмерстона, то это не имеет никакого значения: по какому-нибудь неожиданному поводу она прогоняет того государственного деятеля, к которому примкнула сначала, и выбирает другого, противоположного первому, сначала отвергнутого ею. Несомненно, что такие случаи являются отчасти молчаливой ссылкой на вероятное общественное мнение; но несомненно также, что решением общин управляет в значительной степени их свободная воля. Палата идет только туда, куда, по ее мненюю, в конце концов, последует за ней народ, но последует ли он за нею или нет – это ее риск. Она берет на себя ицициативу и действует так, как подскажут ей ее совесть или каприз.

Избрав президента, американский народ теряет власть сам и в лице своей передаточной инстанции – той коллегии, посредством которой он выбрал президента. А палата общин сохраняет постоянную связь с премьером потому что, кроме права избирательного, у нее есть еще право давать отставку. Она руководит им, а он ведет ее. По отношению к палате премьер стоит в таком же положении, в каком палата – по отношению к народу. Премьер идет только туда, куда, по его мнению, палата пойдет за ним; но первый шаг должен сделать он; он должен выбрать направление и идти впереди палаты. Но премьер не должен колебаться. Хороший конь любитъ удила; великое собрание для обсуждения государственных дел любит, чтобы им управлял вождь с чувством своего достоинства. Министр, который уступает палате, из тщеславия ищет ее одобрения, не стремится дисциплинировать ее и не хочет смело указывать ей на ее грубые заблуждения, редко пользуется успехом. Великие вожди парламента во многом отличались друг от друга, но у всех у них было нечто общее: известная твердость. Большое собрание так же легко испортить излишней снисходительностью, как и малое дитя. Весь процесс английской политики сводится к постоянной смене влияний между министерством и парламентом: ставленники стремятся стать руководителями, а поставившие их волнуются под их руководством.

208

5. Дайси А.В. Государственный строй Англии

[Привилегии и прерогативы]

Все эти соглашения представляют, в сущности, обычаи или правила, согласно с которыми одна или обе палаты парламента должны осуществлять свои дискреционные полномочия, или, употребляя исторический термин, свои «привилегии».

Слово «привилегии» достаточно, чтобы показать нам, под какую общую рубрику можно подвести все конституционные соглашения.

Между «прерогативой» и «привилегией» существует значительная аналогия: первое из этих слов есть историческое название дискреционной власти короны, второе – историческое название дискреционной власти каждой из палат парламента. Уговоры, регулирующие осуществление прерогативы, определяют или должны определять, каким образом один из составных элементов верховной власти, именно корона должна осуществлять свою дискреционную власть; правила, регулирующие осуществление привилегий, определяют или должны определять, каким способом остальные составные элементы верховной власти должны осуществлять свою ди с- креционную власть. В результате выходит, что конституционные соглашения в целом представляют положения или правила, определяющие, каким образом различные элементы верховного законодательного учреждения, которым, как вы знаете, является «Король в Парламенте» (King in Parliament), должны каждый осуществлять свою дискреционную власть, как бы она ни называлась, прерогативою ли короны или привилегиями парламента. Но так как самые многочисленные и важные из наших конституционных соглашений в сущности касаются прерогативы, то для большей краткости и ясности я буду рассматривать в этой главе конституционные соглашения, как правила, или обычаи, определяющие, каким образом (по мнению наций) должны осуществляться дискреционны полномочия исполнительной власти или, по техническому выражению, «прерогатива».

Мы выяснили, что конституционны соглашения представляют по большей части правила, определяющие осуществление прерогативы. Они все имеют одну главную цель: эта цель – обеспечить исполнение парламентом или кабинетом, который косвенно назначается парламентом, воли той власти, которая в современной Англии является настоящим верховным правителем государства – воли большинства избирателей или, по общеупотребительному, но не совсем точному выражению, воли нации.

Тут проявляется все значение той разницы, о которой мы говорили в одной из предыдущих главе, разницы между верховной властью с «юридической» и «политической» точек зрения. С чисто юридической точки зрения парламент есть неограниченный верховный повелитель Британской империи, так как парламентские акты обязательны для всех судов в британских владениях, и никакая нравственная или правовая норма, противоречащая парламентскому акту, не будет пользоваться судебной защитой в нашем государстве. Но если в глазах закона парламент и представляет верховную законодательную власть, то все-таки сущность представительного правления заключается в том, что законодательное учреждение должно представлять или осуществлять волю политического суверена, т.е. избирателей, или нации. На основании общих соображений можно предположить, что образ действия различных составных частей законодательного учреждения должен определяться правилами, которые имеют в виду установить гармонию между действиями законодательной верховной власти и желаниями верховной власти политической. Если бы истинным правителем, или политическим сувереном Англии был теперь, как в прежние времена, король, то законодательство могло бы выражать волю короля одним из следующих двух способов: корона могла бы сама издавать законы в виде королевских прокламаций или декретов, или же это право могло быть дано какому-нибудь учреждению, например, государственному совету или самому парламенту с тем, чтобы это учреждение подчинялось воле короля. Если бы был принят первый способ, то не оказалось бы надобности в конституционных соглашениях. Если бы был принят второй, то деятельность законодательного учреждения неизбежно должна была бы регулироваться какими-нибудь

209

правилами, обеспечивающими то, что акты законодательного учреждения не будут противоречить воле короны. Избиратели являются на деле верховными повелителями в Англии. Совокупность этих избирателей не законодательствует и по самой природе своей законодательствовать едва ли может. По причинам преимущественно историческим она только создает законодательную власть, всемогущую в теории. Естественным результатом такого положения вещей является то, что деятельность законодательного учреждения, которая, exliypothesi, сама не может регулироваться законами, должна регулироваться соглашениями, которые имеют целью обеспечить, чтобы действия парламента согласовались с волей народа. Это именно и произошло у нас. Конституционные соглашения состоят из обычаев, которые (каково бы ни было их историческое происхождение) в настоящее время поддерживаются с целью обеспечить власть палаты общин, а через ее посредство, в конце концов,– верховную власть нации, избравшей палату. Наш современный кодекс конституционной морали обеспечивает, хотя и косвенным образом, то, что за границей называется «самодержавием народа».

Чтоб убедиться в этом, надо рассмотреть действие одного или двух руководящих положений этого кодекса. Правило, что права короны могут осуществляться только через посредство министров, которые назначаются из членов той или другой палаты и «пользуются доверием общин», означает в сущности, что избирательная часть законодательного собрания, т.е. палата общин, в действительности, хотя и косвенным путем, назначает членов исполнительной власти, и далее, что корона или министерство должно, в конце концов исполнять желания палаты общин или, во всяком случае, не противиться им. Так как назначение представительства состоит в том, чтобы представительное учреждение, или палата общин, выражало волю нации, то из этого следует, что правило, предоставляющее палату общин назначение правительства и контроль над ним есть, в сущности, правило, дающее нации право избирать и контролировать представителей исполнительной власти. То же самое можно сказать и о правиле или обычае, согласно с которым при всяком разногласии по серьезным политическим вопросам палата лордов должна, в конце концов, уступить воле палаты общин, как выражающей сознательное решение народа, или о другом обычае, который хотя сравнительно недавнего происхождения, но представляет важное положение современной конституционной этики, и согласно с которым, в случае, если бы пэры окончательно отказались согласиться с решением палаты общин, корона должна подавить сопротивление лордов назначением новых пэров. Но как, спрашивается, можно определить тот «момент», когда лорды должны уступить, в случае столкновения между палатами, или когда корона должна воспользоваться своей прерогативою и назначить новых пэров? …Этот момент, когда происходит необходимая уступка со стороны лордов или вмешательство короны, определяется чем-либо неоспоримо доказывающим, что палата общин вырабатывает в данном спорном вопросе сознательное решение нации.

6. Градовский А. Д. Начала русского государственного права

Преимущества верховной власти

§130. Преимущества или прерогативы монарха выражаются в совокупности юридических условий и внешних отличий, коих общая цель - поставить монарха, как представителя верховной власти, выше всех других членов одного и того же юридического общества.

В отдельности эти преимущества состоят в следующем.

§131. Особа монарха изъята от действия общих законов государства - princeps legibus solutus est. Юридическое последствие этого принципа состоит в не ответственности монарха за свои действия, так как в государстве нет власти, которая юридически могла бы привлечь его к ответственности. В конституционных монархиях это начало

210

выражено положительно в конституциях страны. В неограниченной монархии это подразумевается само собою.

§132. Уголовные законы полагают более строгие наказания за покушение на жизнь, здоровье и честь монарха, сравнительно с наказаниями, назначенными за другие преступления этого рода. Особа монарха пользуется, следовательно, исключительной уголовной защитой.

§133. Монарх пользуется правом на содержание на счет государственных средств. В монархиях конституционных размер содержания определяется и ограничивается законом, и акт, коим определяется этот размер, носит название liste civile. Liste civile обыкновенно установляется законодательною властью на все время данного царствования при вступлении на престол монарха. В монархии неограниченной, где все права законодательной власти сосредоточены в лице монарха, размер содержания императорского двора определяется в росписи государственных расходов, рассматриваемой в Государственном совете и утверждаемой верховною властью.

§134. Монарх пользуется правом иметь свой двор, т. е. совокупность лиц, предназначенных для отправления почетных служб при его особе. Придворная служба считается одним из видов государственной службы вообще, т. е. лица, занимающие придворные должности, пользуются различными служебными преимуществами, присвоенными государственной службе.

§135. Монарх пользуется, в качестве почетных преимуществ, титулом и гербом.

I. Титул имеет двоякое значение: личного наименования государя, коим обозначается его ранг в ряду других монархов, и титула в собственном смысле, в коем излагаются права монарха и объем его владений.

А. Русский монарх титулуется императором и императорским величеством. Первоначально русские государи носили наименование великих князей. С объединением России под владычеством Москвы стал входить в употребление титул царя. Окончательно усвоил себе это наименование Иван Грозный с 1547; титул царя оставался за русскими государями до 1721 г. Но 30 августа 1721 Ништадтский мир окончил Великую Северную войну, веденную с таким успехом Петром Великим. В ознаменование этого события Сенат и Синод определили просить Петра I принять наименование императора, Великого и Отца Отечества. 11 ноября того же года последовал высочайший указ о новом титуле. Этот акт, ставивший русского государя равным с единственным тогда императором Священной Римской империи германского народа, вызвал протест со стороны многих европейских держав. Первые державы, признавшие новый титул, были Пруссия, Нидерланды и Швеция. За ними последовали Турция (1739), Англия и Германская империя (1742), Франция и Испания (1745); последние не без оговорок, устраненных декларациею Екатерины II (1762). Польша последняя признала новый титул русских государей.

Б. Государственный титул, в тесном смысле, содержит в себе: 1) указание на источник власти монарха, 2) перечисление земель, входящих в состав государственной территории, 3) некоторые почетные наименования, присвоенные монарху.

1) Отличительное свойство монархической власти состоит в том, что она действует в силу собственного своего права, ни от кого не заимствованного. Поэтому монархи пишутся «Божиею милостью», для указания, что они в своих правах не зависят ни от кого на земле. Исключение в этом отношении, вслед за Наполеоном III, составляют государи, основывающие свою власть на народном поручении. Они пишутся «Божиею милостью и волею народа».

§ 138. […] 1) Один из существенных признаков государственной власти есть ее

единство и нераздельность. Этому коренному признаку власти, являющемся вместе с тем и требованием государственной пользы, должен соответствовать порядок преемства престола […].