Мемуар 8

8. Лес, заготовки и прочая снедь...

Батя не был ни рыбаком не охотником. Но зато страстно любил лес! Он знал все более – менее грибные места в округе. И если случалось быть в новом районе летом, то все своё свободное время отдавал обследованию местных грибных плантаций. Прибегал и к "военной" хитрости. Сидит вечером с приютившим его хозяином, выспрашивает, где что произрастает. Тот, вполне естественно, как партизан – увиливает от прямых ответов, да и кто выдаст по доброй воле, даже после возлияний "эликсира правды", свои заветные угодья! А грибки-то, небось, носит бельевыми корзинами, да на выбор: - хошь рыжики, хошь – боровики! Располагая минимальными данными, Батя вставал перед самым восходом солнца, еще по темноте, и мчался в предполагаемом, умозрительно вычисленном направлении, прятался где ни будь в кустах и терпеливо выжидал. А вот и хозяин здешних грибных зарослей. Батя за ним следом, чуть ли не по-пластунски. Благо раньше за грибами далеко не ходили. На следующее утро Батя опять спозаранку уже на разведанное место. Со всеми вытекающими последствиями! Хозяин, конечно, его исчезновение проспал, и прется в лес со своими корзинами, а ему навстречу, уже с полными,- Леший его возьми! Квартирант!

Грибы и сушили, и солили. Отец не признавал ни каких других грибов, кроме белых и боровиков, да солюх - груздей. Ну еще "на безрыбье" - подосиновики. А мама с бабушкой любили лисички. Тогда он выводил меня на полянку, сплошь оранжевую от лисичек, и я выбирал только маленькие, грибочки, со шляпками размером с монетку. На сковороде с подсолнечным маслом! Хрустя! Сказка! Почти целую корзинку, бывало, наберу. Батя только недовольно фыркает и с ударением на О: "Набрал тут всякого гОвна! Лучше бы пошли за рыжиками!" За рыжики, мне кажется, отдал бы все первосортные боровики. Очень уж он их обожал! Соленые рыжики и белые грузди… Эх! Были времена: и солнце ярче светило, и…

В ЛТУ летом организовывали поездки в лес за грибами-ягодами. На бортовых машинах поперек кузова укладывали скамейки. Набирались целые машины. Такая практика в стране была распространена повсеместно. И только после запрета, где-то в конце семидесятых, перевозки пассажиров в кузовах грузовиков, даже оборудованных скамейками, такие культпоходы прекратились. Вывозили в лес, сажали меня на пенек на полянке, давали в руку ветку – отмахиваться от комаров, а сами – за черникой-малиной. Сижу, скучаю, отбиваюсь от насекомых. Воображаю, что за рядами березок – трамвайные пути, а по ним катятся вагончики. И до того они докатаются, что меня обнаруживают вывалившегося из одного из них под пеньком в глубоком сне. Позднее, я уже полноценно, с большой долей лени (даже с очень большой!), принимал участие в этих мучениях. Что удивительно, повсеместные, в нынешние времена, массовые походы за брусникой и клюквой в прежние времена не практиковались. Эту с трудом добываемую ягоду, легко и задешево можно было купить и на рынке и у самих сборщиков. Собирали клюкву чаще всего многодетные вдовы войны, оставшиеся с минимальными средствами к существованию.

Был в моей юной жизни отрицательный опыт сбора клюквы, на долгие годы закрепившего моё мнение как о способе сбора этих ягод, так и представление о болотах вообще. Как то мать (не помню имени) моего дружка Николая Соколова пригласила нас в поход за нею. Меня снарядили по болотному. Разыскали сапоги, нацепили на меня какую-то ветошь, и снабдили заплечным мешком в виде рюкзака. Отправились в компании других сборщиц утром рано на край города, почти знакомые с детства места, на Заболотную улицу. В конце улицы я никогда не бывал, и очень удивился, что там, на берегу обширного водоема с множеством мелких островков приютилась деревенька. Покосившиеся домишки стояли почти на берегу, а от них поверх воды уходили в озерко узенькие настилы из досок. На них, засучив рукава и подвернув подолы юбок, местные бабы полоскали белье. Наше появление было встречено веселыми комментариями: "Что это Лиза(?) за сопливую команду привела в помощь?" Тем временем сборщицы ягод развязала свои "рюкзаки", достали из них другие мешки и странные конструкции, на подобии грабель, с веревкой, привязанной к концам. Мать Николая, ловко прыгая с кочки на кочку, добралась до более или менее устойчивого островка и стала звать нас к себе. Кольке с братом, видимо было не привыкать и они последовали за ней. Я на первой же кочке впал в ступор. У меня было единственное желание, - вернуться назад. В голове прокручивались жуткие кадры из трофейного "Тарзана", где члены экспедиции один за другим тонули в тропических болотах. Я понял, что и мне уготована такая же участь. Устойчиво стоять на этом качающемся пупырьке не было ни каких возможностей. Стоило только шевельнуться, как край кочки предательски уходил под воду. И, не смотря на демонстративные Колькины показательные выступления и насмешки баб, я с великим трудом, преодолев страх, кое-как развернулся и позорно рванул обратно на спасительные доски. Остаток этой эпопеи я наблюдал уже с твердой земли. Между тем сборщицы ягод, размахивая граблями-волокушами, закидывали их на очередную кочку и подтягивали её за веревки к себе. Клюкву сбивали ковшиками в подставленные ведерки. Ведерки доставлялись на берег, где я бережно набивал ягодами мешки. Мой труд, не смотря на позорное бегство, был оценен по достоинству. Моя доля примостилась в мешочке за моей спиной, который я, кряхтя и потея, еле-еле доставил домой. Но это не помешало мне с гордостью продемонстрировать свою ношу. Тем более представился случай, взахлёб, размахивая руками и тараща глаза, рассказать только что на ходу выдуманную фантастическую версию добычи столь бесценного трофея. И после этого удивляюсь, в кого это уродился мой младшенький сынок Игорёк!

В настоящее время на месте этих болот вырос новый огромный городской микрорайон.

На долгие годы у меня сохранялась стойкая неприязнь к посещению болот и сбору клюквы. Все-таки судьбе было суждено попасть на них. Причем не из-за ягод. Подвигла рыбалка! Есть такое озеро Шало на Зеленецких болотах в Ленинградской области. А "Кто на Шале не бывал, тот и горя не видал!". Пришлось пройти испытание десяти километровым переходом по болоту, разительно отличавшегося от детских воспоминаний. По нему можно было безбоязненно ходить и даже собирать клюкву без всяких грабель! С тех пор по болотам исхожена, наверное, добрая сотня километров.

Грибы, и не только их, но и капусту, и огурцы, солили в бочках. Батя саморучно вытаскивал их из сарая, просматривал и ремонтировал клепки, подбивал обручи. Потом пропаривал их с вересом. Делалось это так. Припасенный много лет назад огромный булыжник, весом чуть ли не три четверти пуда, заталкивался в печь. Рядом с печкой ставилась бочка, залитая на ладонь-две водой, с ветками вереса и листьями, если это требовала рецептура - дуба или смородины. Раскаленный булыжник вытаскивался ухватом из печки и сбрасывался в бочку. Следовал взрыв, окутывающий всю комнату ароматным паром. Бочка тут же накрывалась каким-нибудь тряпьем и оставалась в таком виде до полного остывания. Мы всей семьей проверяли результат способом втягивания носом воздуха из бочки, и ставили вердикт: - годится!

Капусту квасили. На большом обеденном столе (то же батиной конструкции, - большущий и раздвижной) Батя шинковал капусту на огромной раскаточной доске и огромным самодельным ножом-тесаком с накладками, приклепанными латунными заклепками к рукоятке из какого–то экзотического материала серо голубого цвета. Бабушка с мамой и с сестренкой, очищали кочаны, скоблили, чистили и нарезали морковку, готовили приправы – укроп, тмин. Сестренка Виктория, по моему мнению – выпендривалась, вырезая из морковкиных кружочков звездочки. А я был ответственным за посол. Мне вручалась огромная колотушка, рядом ставилась кастрюля с крупной солью. Почему-то считалось, что я на вкус мог точно определить её количество соли. Поэтому мне приходилось изрядно попотеть, молотя в кадке этой колотушкой до появления обильного сока. Этот сок я должен был попробовать на вкус и определить степень посола. Работа усложнялась тем, что Батя постоянно напоминал: " Опять к лешему, забыли мне пласты!". Пласты – маленькие кочанки, разрезанные пополам. Их укладывали в бочку между слоями капусты. Иногда клали туда и яблоки. Так вот эти пласты, будь они не ладны, мешали мне колотить капусту, все время попадали под удар и переворачивались. А их разбивать было не велено!

Все эти заготовки выносились в холодный коридор, Там стоял мышиный рай,- ларь с картошкой, свеклой и морковкой. В нем хранились и банки с особо ценными, засоленными по особому рецепту, рыжиками. Рядом – большая бочка с квашеной капустой и поменьше – с грибами – солюхами. Еще оставалось место для моей раскладушки. На ней я ночевал душными летними ночами.

Доска, на которой Батя шинковал капусту, имела иное прямое назначение, - на ней готовились пироги, раскатывалось тесто, начинялись пироги, раскладывались готовые. Эта доска по форме была как обычные теперешние разделочные доски, только по крупнее: - "по ширше, по-длинше и потолще". Пекли открытые и закрытые, "белые", пироги с разными вареньями, с мясом, с творогом. Особо выделялись любимые батины закрытые рыбники. Специально для них Батя заказывал у рыбаков на Кубенском или Белом озерах рыбу. Палтус для него был предметом вожделения. Надо было видеть, как он, урча, как кот, поедал эти пироги, приговаривая: " Во это рыбник, дак рыбник! Во это пирог!" .

Пироги пекли не только мы, но и соседи Грибовы. Кухня у нас была общая с огромной, типа русской печи. Перед праздниками, печь очищалась, её под выгребался, готовился к "приему пищи". Громадная глиняная квашня заполнялась мукой, дрожжами и прочими компонентами, завязывалась специальным белым платком и ставилась в теплое место. Наша семья пекла из пшеничной муки, а Грибовы – из ржаной. У них получались великолепные калитки с творогом, с грибами и с картошкой. И каждый раз у нас производился обмен готовой продукцией. Так что праздничный стол украшали кулинарные изделия обеих семейств. Наши, само собой, были по изобретательнее и поинтереснее. Бабушка была в молодости поварихой у какого-то барона, а отец и мама – были в этом деле то же не промах. Но, за то, грибовские – пеклись по веками отработанным архангелогородским технологиям и отличались традиционно крестьянским видом и вкусом.

Кроме солений и пирогов Батя готовил сидр из яблок и вино из смородины и других ягод. В маленькой комнате, укрытые от посторонних глаз, за дверью, постоянно фырчали через водяные пробки бутыли с этим снадобьем. Нельзя сказать, что б Батя был выпивохой, но традиционные полуторку с прицепом (150 и кружка пива) после бани он мог себе позволить. Ну, иногда, вернувшись из поездки по районам, намерзнувшись подходил к бабушке: "Викентьевна! Не осталось ли у тебя столетничка! Или хотя бы – калганчика?". Бабушка после праздничных столов сливала остатки водки из бутылок в чекушки со своими настойками столетника, калгана, валерьяны. На эти запасы он иногда и посягался, но и категорического отпора не получал. Бывало, что в заветные запасы он наведывался и без ее ведома, в ее отсутствие. Так ведь и спросить не у кого! Бабушка, обнаружив недостачу, ворчала: " Опять этот Иеоньсь весь калган выпил. Закрепит ведь еще ! Примерзнет в уборной!" (удобства у нас были почти на улице,- стандартная для того времени система - дырка над ямой с крышкой).

Других запасов, кроме варений, муки и соли, я что-то в доме не наблюдал. С появлением перебоев с сахаром и сливочным маслом, в связи с усиленным снабжением столиц за счет местного населения. Масло (вологодское!) присылали к нам в Вологду (!) из Москвы и из Латвии. Из Латвии приходили посылки с великолепным салом и с яблоками. Масло без холодильника хранили в большой эмалированной посуде, залитым подсоленной водой, которую постоянно меняли. А за сахаром я выстаивал огромные очереди с номерками, выведенными химическим карандашом на ладошках. На одной ладошке – первая, на второй - другая перезанятая очередь. Потом приходили предки и дядька, то же со своими номерами. Так и затаривались с машин в обширном дворе известного вологодского магазина, ресторана и гостиницы "Золотой Якорь", где некогда, после революции, располагались иностранные посольства. Иногда, уже в юношеские годы, за маслом снаряжалась экспедиция в поселок "Молочное". Там, на молокозаводе, при институте мясомолочной промышленности, масло запечатывали в банки, похожие на шпротные. На банках английские надписи. Их отправляли на экспорт. В детстве я был любитель молока и молочных продуктов. Привезут, бывало колхозное молоко в бидонах на двух – трёх машинах. Большая очередь. Опять же - номерки на ладошках. Я с трёхлитровым бидончиком. По первой ладошке беру пол литра - литр, и тут же его выпиваю. По второй ладошке – три литра. Бывало, что пока иду до дома три квартала, полностью не донесу.

И не смотря на все это, праздничные столы ломились от всяких яств и деликатесов. Все покупалось на рынке. Главным покупателем была бабушка. Она отменно разбиралась в продуктах и местные торгаши ни когда не осмеливались подсунуть ей что-нибудь не этакое. Батя тоже был специалист по мясным и рыбным делам. Холодильников не существовало, так что продукты были наисвежайшими. На рынке яйца продавались в большом множестве кучей разных торговок. Курочки, конечно, не могли снести за один день пару бельевых корзин яиц. Подсовывали тухлые. Проверяли так – зажимали яйца между большими и указательными пальцами обеих рук и пытались на свет обнаружить цыпленка. Или трясли их, что бы выявить болтуна. Колхозные и совхозные продавцы обзаводились курощупами. Простое устройство,- ящик с лампочкой внутри, в верхней крышке вырезались отверстия для десятка – другого яиц, и пожалуйста, - выбирайте!

Фруктовые ряды почти сплошь заняты, как теперь говорят, лицами кавказкой национальности. Арбузы привозили украинцы, узбеки и казахи, и ни какие-нибудь там кормовые, а сочными красными внутренностями и черными семечками. Торговали на вырез, вырезался треугольник и изымался для пробы кусочек в форме тетраэдра.

Вспоминается такой случай. Мне уже было лет шестнадцать - восемнадцать. Из Латвии приехали три маминых двоюродных брата, здоровенные, метра под два латгальца. Притащили по железке целый вагон яблок. На улице мороз под тридцать. Надо их срочно продать на рынке. А там царствуют кавказцы со своими маленькими сморщенными яблочками, продаваемыми по бешеным ценам. Братья, что бы быстро продать свою огромную антоновку и белый налив, резко скинули цены. Грузия, естественно, ополчилась на Латвию. Надо было видеть это "ополчение", шипящее из-под прилавков, загнанное туда бравыми прибалтами! Братья привезли вагон яблок, а увезли вагон мотоциклов "ИЖ", да еще – с колясками!

На рынке было все, как в Греции.