Мемуар 18

18. Школа №1

В первую школу меня перевели в связи с переездом в центр города. Все-таки ближе на километр. Школа располагалась в здании еще дореволюционного реального училища. Первые и последующие впечатления - сплошные сумерки. Почти все классы, в которых мы занимались, выходили окнами на север, на реку. С октября по апрель месяцы в классе, из-за недостатка света занимались при электрическом освещении. А иногда и при свете керосиновых ламп. Лампочки висели высоко под потолком, свету было маловато.

В первый же день поразила огромная, многоярусная металлическая лестница со стальными, протертыми не одним поколением школяров до блеска ступенями. Они были настолько скользкими, что можно было скатываться по ним на пятках, ставя ноги в особое положение. Разгонишься и летишь себе на прямых ногах с задранными вверх носками ботинок, только пятки подпрыгивают, соскальзывая со ступеньки на ступеньку. А еще особым шиком считалось прокатиться по перилам. Находились и такие смельчаки. Бывало, и срывались в пролет, но отделывались, (вот везуха!) ссадинами и ушибами. Может быть, кто и ломал себе что-нибудь, но память таких случаев не сохранила. Еще одно предназначение лестницы – использование в качестве вышки для сбрасывания стальных подшипниковых шариков на редкий для Вологды кафель на полу первого этажа. Запущенный с площадки третьего этажа после удара о кафель шарик резво возвращался почти до точки сброса. И так порядка десятка раз. Можно было успеть спуститься по лестнице на первый этаж до полной остановки процесса и перехватить свой шарик. Иногда в воздухе находилось по несколько шариков, и существовала реальная опасность оказаться с пробитой ими черепушкой.

До пятого класса мы учились на первом этаже, где для нас была своя раздевалка. Окна частично перекрывались балюстрадой на улице, из-за чего в классе было еще темней.

Учился я сравнительно не плохо. Если не считать тетрадок с вечными кляксами и каракулями. Но это на уроках. Дома же мои тетради находились под неусыпным маминым наблюдением. Уже к середине третьего класса тетрадный дефицит был преодолен. А было время, когда их катастрофически не хватало, писали на разлинованной чуть ли не оберточной бумаге или даже на полях газет. Мама, в силу своей специфики по работе, имела доступ к бумаге. Она старательно по вечерам разлиновывала листики «в косую клеточку», и сшивала их в тетрадки. Но это длилось недолго, и у нас в запасе всегда лежала стопка чистых тетрадей. Для письма – с Гимном СССР, для арифметики – с таблицей умножения на последней странице обложки.

В мамино отсутствие я позволял себе писать вкривь и вкось. На поля, голубую и фиолетовую разлиновку я, словно временно страдающий дальтонизмом, не обращал ни какого внимания. К чему для меня эти ограничители. Хотелось свободы письма! И строчки ползли наискосок, встречаясь в верхнем правом углу на полях или на соседней странице. Но эта свобода резко пресекалась диктаторскими замашками моей маменьки. Она попросту вырывала исписанные свободолюбивые страницы, вставляла новые и заставляла переписывать и те нормальные, что были выдраны вместе с моими опусами. А иногда приходилось переписывать и всю тетрадь. А это восемь – двенадцать страниц, выполненных каллиграфическим почерком. Но я не унывал. Не каждый же раз мама будет проверять! И ударялся в вольницу. А расплата настигала всегда неотвратимо.

Я мог писать красиво, по всем требованиям чистописания. Пером №86, макнешь ручку в чернильницу, аккуратно, чтобы не поставит кляксу, переносишь ее к листу, и старательно, высунув кончик языка, выводишь буквы, соблюдая все радиусы поворотов, силу нажима, точность и параллельность прямых. Мог же ведь! Мои тетрадки, не все, а только по чистописанию, удостаивались даже городсктих выставок. Обычные же, «повседневные», тетради следовало бы выставлять на особых спец выставках нерях, где бы они также занимали бы первые места. И писал в выставочных экземплярах ничуть не медленнее, чем в обычных тетрадях, но какой-то бес вселялся, и я плевал на все ограничения. А то еще заряжу ручку пером «кощеем» (это перо для канцелярских работников, маленькое, коротенькое, износостойкое, с такой закорючкой на конце) и пошел писать без всяких нажимов. А №86 – перо красивое, фигуристое, с изящной талией, со звездочкой на цевье, но с ним нужно обращаться осторожно, чуть что – и писать не будет, а то сломается. Сломается, а подумаешь, - нацарапаю и обломком.

Учительница у нас была Мария Ивановна (Николаевна, Петровна…), стандартная, словно под копирку зачатая, «училка-бабушка» первоклашек. С одинаковой для всех учителей начальных классов седоватой прической, с добрым и мягким характером. Я даже не заметил изменений после первого класса в тринадцатой школе. А «тринадцатая» в то время считалась хулиганской. Я, как и в тринадцатой, учился в классах под литерой «В». И в те времена литера обозначала, хотя и не значительный, но условный престиж. В первой школе в классах «Г» и «Д» учились, якобы отпетые хулиганы, бандиты и второгодники, и они старательно держали приписанную им эту марку. На переменах в том углу, где тусовались эти классы, вечно происходило что-нибудь противозаконное: ссоры, драки, стрельба из рогаток и плевательниц. Приближаться или проходить мимо этого угла в туалет или по какой-либо другой надобности, было опасно. Да из туалета потягивало дымком.

Классы были большими, - до тридцати человек. Мы учились в угловом помещении на третьем этаже, причем наружный угол класса был скруглен. Два окна закрывались классной доской, за которой совместно с широченными подоконниками образовывалось достаточно широкое пространство. Разбитые, каждый год подремонтированные коричневые парты с черными, изрезанными и исцарапанными столешницами и с откидными, на могучих дверных петлях, крышками, стояли в три, а то и в четыре, колонки. На «камчатке» парты были чуть повыше. На столешнице, спереди, были профрезированы желоба для ручек и карандашей, а посередине – дырка для чернильниц - непроливаек. Эти непроливайки после уроков дежурный по классу должен был все собрать в специальный ящик. Кроме того, вытереть доску, вымыть тряпку и убрать мусор Чернильницы непроливайки имели еще одно предназначение. В предпраздничные дни девчонки – школьницы в белых нарядных фартуках имели неосмотрительность проходить под этими окнами , не подозревая коварной засады. С балкона, кувыркаясь в воздухе, устремлялась чернильница. Это только одно название – непроливайка. Поток воздуха высасывал ее содержимое, накрывая жертву чернильными пятнами. Так им и надо, - этим кривлякам! Как же изменилось наше отношение к ним после объединения в седьмом классе мужских и женских школ!

Каждый класс считался отрядом пионеров или октябрят. Колонки парт делили класс на «звенья» этих отрядов. Звеном командовали звеньевые, а отрядом – председатели советов отрядов. Для отличия от остальных плебеев у звеньевых на рукав крепилась одна нашивка в виде красного знака «минус», а у председателей - две в виде знака «равно». Председателем нашего отряда был отличник Юрка Цветков. Отряды объединялись в пионерскую дружину. Председатель совета дружины носил знак тождества, - аж целых три нашивки! Регулярно проводились сборы. Нас, в бытность октябрятами, тоже таскали на них. И к нам прикрепляли вожатых из пионеров, а к пионерам, - из комсомольцев. Так что иерархия была жесткой.

В школе был и свой большой актовый зал. Там давали концерты и проводились смотры художественной самодеятельности. Бывали и обычные выступления местных и заезжих артистов. Но чаще всего у нас в гостях был чудесный коллектив областного кукольного театра. Мы на его спектаклях сидели с широко разинутыми ртами, переживая перипетии отношений всех этих дедов и баб, волков и зайцев. Это позднее театр перебрался в здание напротив школы, а тогда мыкался без определенного места жительства. На новогодний утренник к нам в школу из Дворца культуры Железнодорожников (клуб Октябрьской Революции – КОР) пробирались Ванька и Манька. Это две гигантские куклы на огромных ходулях, высотой в два-три человеческих роста носились в хороводе по кругу, вызывая наши не человеческие визги и восторги.

Первые четыре класса прошли как-то скучно и незаметно. Учился почти без четверок. Благодаря маминым стараниям я знал для четвероклассника куда больше, чем необходимо. В электротехнике, а это заслуга Бати, имел познания на уровне электромонтера. Так что я без труда сдал «выпускные» экзамены и перевалил в пятый класс.

1953 год ознаменовался похоронами Великого Вождя и Учителя. Батя по этому поводу кратко сообщил: «Йёська умер!». И нельзя было понять, что кроется за его словами. Мама в полголоса обсуждала с ним будущее, что именно - не разобрать, только можно было понять, что может быть «нам станет полегче». Что мы - репрессированные, я еще не знал, меня не вводили в курс. Что что-то скрывается от меня из семейной истории, я только догадывался по сохранившимся реликвиям, и по странным для меня обстоятельствам переселения из Питера.

Некоторые послабления после смерти Сталина мы все-таки почувствовали.

Зельман Шмулевич, преподаватель немецкого, на перемене, когда ни кого не было в классе, обнаружил лежащий на парте раскрытый учебник на странице с портретом Вождя. И, о ужас, во рту черно-белого Сталина красовалась фиолетово – чернильная трубка с клубами дыма. Немедленно были вызваны: директор, завуч, Блоха, и представитель НКВД.

Пытались выяснить, чей это учебник, и кто этот «художник», держали часа два. Потом очередь подошла и к родителям. Всех поодиночке таскали в НКВД, допрашивали, кто это надоумил свое чадо, потом провели родительское собрание, на котором выяснилось, что учебник принадлежал Вальке Тюкову. Мать у него, как известно, безграмотная женщина, а отец полный инвалид войны, прикованный к постели. Ни какими художественными навыками все члены семьи не обладали. Дополнительно выяснили, что Тюкову учебник достался от предшественников. Учебники, тем, кто не мог купить, выдавались обычно старые. Автора установить не удалось. Но страху на родителей нагнали.

Уже в шестом классе после осенних каникул (после Октябрьских праздников), приходим, как обычно, в школу, а нам объявляют, что мы, как один из лучших классов направлены на укрепление школы №19, что за рекой на Чернышевского. Поначалу было ещё ничего, - новый маршрут, новые впечатления, новые халдеи… «Аборигены» встретили нас настороженно, но они были в меньшинстве, так как «укрепители» были направлены не только из нашей, но и из девятой и тринадцатой. Но с наступлением зимы все резко изменилось. Ударили сильнейшие морозы. А школьное здание было, по-видимому, рассчитано на субтропический климат. В стенах зияли дыры, оконные рамы - одинарные. Мы сидели в классах в своих пальтишках, в шапках, и почти не снимая рукавиц. Несколько человек заболело, а Борис Фокичев, хваставшийся в « тропическую» пору, что через дыру в стене ему видна улица, схватил воспаление легких и еле выкарабкался. После новогодних каникул мы всем классом вернулись в первую школу.

ГорОНО это восприняло как забастовку. А забастовка – это политический шаг. Опять НКВД, опять допросы родителей. Но когда эксперты пришли в девятую, то ее срочно закрыли. Всех «укрепителей» вернули в свои школы. Обошлось!

В пятый класс после выпускных экзаменов из начальной школы, а тогда и это считалось вполне достаточным для ликвидации безграмотности, я перешел круглым отличником. Но на этом моя успешная карьера закончилась. Получив новенькие учебники по незнакомым предметам, я их бегло просмотрел, отметил для себя наиболее интересное, и решил, что этих знаний для меня вполне достаточно. Тем боле, что по математике и физике я нахватался поверхностных знаний из старинного учебника Ошовского. Моя учеба на этом, можно сказать, закончилась, и я мог посвятить себя более интересным занятиям. Учился я из рук как плохо. В дневнике – сплошные пары и тройки с редкими вкраплениями пятерок. Спасало только то, что в те годы переход из класса в класс обуславливался сдачей экзаменов. Тут волей-неволей приходилось немного напрячься и отбросить, хотя бы частично, нежелание сидеть за учебниками. А все экзамены я сдавал не ниже четверки.

Гуманитарные науки моими мозгами не воспринимались. Имена, даты, стихи, цитаты не задерживались в них. А по остальным предметам делать домашние задания я вообще «забывал». Для стимуляции памяти существовал только один способ, - оставить в школе после уроков.

Для таких, как я, в школе существовала так называемая «рабочая комната». В нее, чтобы не задерживать преподавателей из-за двоечников, а нерадивых было предостаточно, организовали отдельный класс с дежурным учителем. В него собирали всех получивших колы и двойки со всей школы, исключая начальные классы. Если тебя оставили после уроков, то будь любезен за пятнадцать минут решить проблему со своим преподавателем, иначе – отправляйся в эту самую комнату. Иные учителя, не желая тратить на бездарь время, направляли провинившегося туда или вовсе сами не оставались после уроков.

В большой класс загонялась вся эта школьная «богема», хитрая, злая и изворотливая. Думали только о том, как смыться из этой комнаты, не исправляя заслуженную двойку хотя бы на тройку. А обычно пик наплыва наказуемых приходился на ясные солнечные дни, когда природа звала к себе, и ныло во всех конечностях, число кандидатов на мнимое исправление превышало полусотню.

Все зависело от дежурного преподавателя. И от расположения комнаты. Хорошо, если окна выходили во двор, тогда через окно по карнизу добраться до пожарной лестницы – и ты на свободе. Но эта лафа была пресечена перемещения местной «тюрьмы» на северную сторону школы. Зависела возможное бегство и от дежурного преподавателя.

Завуч Николай Дмитриевич пресекал все попытки, установив в дверях самую большую парту. Эту баррикаду, под его защитой взять не удалось. Да и в комнате стояла мертвая тишина, зная его жесткие нравы. Но воспользовавшись пробелами в его знаниях по некоторым предметам, можно было обвести его вокруг пальца. Примерно ту же методику применяли и к другим преподавателям.

Для преподавателя немецкого языка Зельмана Шмулевича Зерцовского, этакого польского аристократа, обычные ученики были всегда серой массой. Его излюбленная оценка наших умственных способностей звучала так: - «Садись! Тупича! Единича». Содержимое рабочей комнаты было для него отборным быдлом, не стоящим затраты сил и времени. Частенько общение с нами ему откровенно надоедало, да и молодость звала в такую погоду на собственные подвиги. Он запирал класс на ключ и уходил по своим делам. Тут же в ход шел подбор ключей и отмычек. Дверь отпиралась и совершался массовый побег.

Лучше всего было решить вопрос побега с ботаничкой. Интересное наблюдение, - ныне в нашем маленьком городке найдется не один десяток человек, весом более полутора центнеров. А в то время она была, пожалуй, достопримечательностью всей Вологды. Естественно, парту в дверях она не ставила. Вместо ее, как и другие учителя, устанавливался обычный обеденный стол на четырех ножках. Амбразура двери была надежно перекрыта её необъятными телесами. Не оставалось ни одной лазейки. Ан нет! Одна возможность открывалась…- под столом, между широко расставленных тумб со свисающими чулками и гигантскими нависающими панталонами.

Аналогично удирали и от нашей классной дамы Маргариты Андреевны Виттоль по прозвищу «Блоха». Маленькая, злая, подвижная и кусачая. Стой лишь разницей, что она была стройна, да и ножки были по изящней. Юбочка у нее была на пределе возможной для того времени степени укорочения. Старшеклассники после побега оживленно комментировали увиденной под столом, но нам, малышне, было этого не понять. Не доросли еще! Пользовались тем, что она преподавала русский язык и литературу, а негуманитарные науки для нее, похоже, были темный лес.

Учитель истории, по прозвищу, точно не помню,- не то Аполлон, не то Афродит, не то - Ерундит, особая статья. Он считал себя сторонником жестокой дисциплины. И напрасно! Получалось его же стараниями всё наоборот, - на его уроках царил полный кавардак. Методика борьбы с нами была простой, и заключалась в чередующейся последовательности команд, зависящей от степени нарушения: «Встань из-за парты! Встань к доске! Вон из класса!». В результате две трети, а то и три четверти класса стояла на ногах, часть в проходах, часть - у доски, а часть уже сидела на широчайшем подоконнике за доской и азартно резалась в карты. В классе шум был такой, что игроков не было слышно. Мы свободно перемещались по классу, изображая наказанных, наказанные садились отдыхать, где придется, а те, что поближе к двери вообще уходили, а потом возвращались с невинными рожами: «Извините, можно войти? Я больше так не буду!». Вот и в порыве праведного гнева в рабочей комнате он кричал: «Вон из класса!», что незамедлительно исполнялось.

Одними из немногих учителей, у которых на уроках стояла полная тишина обуславливалась качеством преподавания. Это у преподавателя химии-физики, у многотонной ботанички и, как не странно, у учителя рисования Флегонта Флегонтовича Лебедева. Он учил не только, как держать карандаш или кисть, как намалевать какую-нибудь идиотскую картинку. Нас обучал, как обучают в художественных школах. Азы света и тени, смешения и сочетания цветов, элементарные законы перспективы и композиции, - все это в простой и доходчивой форме. Мы сидели у него на уроках разинув рты. Благодаря ему у многих из нас проявились, пригодившиеся в будущем, навыки рисования и черчения.

Из рабочей комнаты сбежал, а двойка в дневнике? Как исправить? В нашем распоряжении множество вариантов.

Самый простой - ликвидировать столь любимые Зельманом «единицы», преобразовав их в четверку. Всего-то добавит одну черточку. При старании можно и двойку превратить в пятерку или тройку, поставив чернильную кляксу на затертом месте, или аккуратно вырезать лезвием бритвы, если того позволит бумага. Более сложный способ - специально покупается новый дневник. В старом, испорченном нехорошими оценками и замечаниями, выдираешь компрометирующую тебя страницу и заменяешь чистой. Аккуратно переписываешь содержимое, расставляешь красными чернилами оценки, подписи подделывались через стекло или переводились крутым яйцом. Остается только в конце недели поставить мамину подпись. Подпись Главбуха, гордящейся своей не поделываемой «банковской» подписью, я научился виртуозно подделывать так, что мама и не замечала!

- Это что за двойка???

- Ма-а! Так это ж старая, ты же ее видела! Видишь – твоя подпись?