{335} 36. Д. Философов Театр «Габима» «Гадибук» За свободу. Варшава, 1926. № 52. 5 марта. С. 3

1 марта «Габима» начала свои гастрольные спектакли в Варшаве. По-древнееврейски «Габима» значит — кафедра, амвон, трибуна. Уже в самом названии есть некоторое указание на специальные цели театра. Но нас, неевреев, эти специальные цели театра не касаются. Мы не можем считать себя компетентными в вопросе о том, следует ли возрождать древнееврейский язык. Наконец, и то или иное отношение к сионизму не связано ни одним боком с искусством, как таковым.

Поэтому к спектаклям «Габимы» надлежит подойти лишь как к художественному явлению театральной жизни и посетовать, что незнакомство с языком мешает рецензенту в должной мере оценить достоинства или… недостатки театра.

Надо сразу отметить, что об Ан-ском, т. е. об авторе «Гадибука», говорить в данном случае не приходится. Режиссер обошелся с пьесой по-свойски, взял ее лишь как сырой материал для своих театральных опытов, совершенно не считаясь ни с заданиями автора, ни с его обликом.

Ан-ский — писатель невысокого калибра, и если он был столь популярен, то благодаря своему «народническому» сентиментализму. В русской литературе он стоял бы наряду с Засодимским⁴¹¹, Златовратским⁴¹². В нем есть сходство и с Ожешко⁴¹³.

Отнимите от этих писателей их сентиментальность (совершенно искреннюю), их подлинную любовь к «малым сим» и несколько слезливое, но благородное сострадание ко всем униженным и оскорбленным, отнимите это — и что от них останется?

«Гадибук» тем и обаятелен, что насквозь пронизан любовью автора к своему народу, не столько даже любовью, сколько подлинной жалостью. Ан-ский больше чутьем любви, нежели даром художественного прозрения, открыл в самых темных низах еврейского гетто залежи духовных и душевных богатств. В суровые условия беспощадных традиций он вклинил много простых, человеческих чувств.

На фоне безличных велений «закона» ярко горит любовь, например, старой «няни» к своей воспитаннице сиротке. В польской постановке г‑на Януша, эта «бабця» была одной из главных фигур, особенно благодаря прекрасной, незабвенной игре г‑жи Куниной⁴¹⁴.

«Бабци», этой милой, доброй няни, которая свято блюдет все требования еврейского «закона» и вместе с тем трагически переживает драму своей любимой Леи, — в постановке «Габимы» нет и следа. Осталась одна «стилизованная» фигура, почти бессловесная.

Нет никакого сомнения, что польскую постановку г‑на Януша Ан-ский признал бы своей, а на «Гадибука» «Габимы» смотрел бы как на чужую, неизвестную ему пьесу.

Итак, для оценки новой постановки надо забыть об авторе. Смотреть на текст как на либретто некоей мистерии, где пластика, музыка, ритм играют главную роль.

И где нет актера как личности. Есть только всесильный режиссер.

Спорить здесь не приходится. Все аргументы в этой области исчерпаны, и на тему о режиссере написаны уже целые тома. Поэтому оценивать достижения Наума Цемаха⁴¹⁵ можно, лишь приняв его предпосылки, проследив, насколько поставленные им задания достигнуты.

{336} Главное впечатление, которое оставляет «Гадибук» в толковании «Габимы» — это невероятная утонченность, подлинный художественный аристократизм очень высокой марки.

Заметно, конечно, и сильное влияние театра русского.

Поскольку это влияние идет от театра Станиславского, со всеми его последующими реформами, его можно только приветствовать. К сожалению, замечается и привкус мейерхольдовщины, еще давней, времен «Жизни Человека» Леонида Андреева, особенно во II акте⁴¹⁶.

В этом акте от Ан-ского уже абсолютно ничего не осталось. Все превратилось в «танец смерти» вокруг обреченной на заклание невесты. Поперек сцены, на древнееврейском языке висит надпись: «Голос жениха и голос невесты». Но вряд ли эта надпись соответствовала тому, что происходило на сцене. На сцене не было голоса, был Рок, были безгласные, обреченные, жертвы.

Надо сказать, что совершенства здесь режиссура достигла поразительного. Нищие были в стиле Брейгеля старшего, танцевали они потрясающе и наводили воистину ужас. Даже люди, непричастные к тайнам сценического искусства, должны были быть поражены совершенством срепетованной техники. Ничего случайного, ни одного жеста, заранее не обдуманного и не заученного. Каждый исполнитель был маленькой частью большого целого. А в центре она, белоснежная жертва, Лея. Артистка, исполнявшая эту роль, имеет, прежде всего, очень интересную внешность и прекрасный голос контральтового типа. Ее жесты — тоже обдуманны, стилизованны и всегда пластичны.

Лучше всего первый акт. Здесь удачно совмещен реализм со стилизацией. Создается единство, столь трудно достижимое вообще на сцене. Согласно характеру всей постановки, особенно выдвинулись в этом акте второстепенные сюжеты, а именно: три батлана (завсегдатаи синагоги, служки). Через сцену висела еврейская надпись «Шма, Израэль»⁴¹⁷. И опять эта надпись вызывала некоторое недоумение.

Самый неудачный акт — третий (надпись через сцену — «Врата к Адонаю»). Здесь уже автор вошел в резкий конфликт с режиссером и не поддался ему. В результате — какое-то внутреннее противоречие и недомогание. Изгонял «беса» не святой, не «старец», обладающий особым даром, чисто личным, вообще не хасид, который по существу не совсем вмещается в ортодоксальное еврейство, а какой-то первосвященник, чуть ли не сам Моисей на горе Синайской. Получилось однообразие иератизма, лишенное индивидуальности. Символ без плоти, борьба двух отвлеченных сил, а не напряженное стремление всеми любимого, доброго старца спасти бесноватую. Конечно, для еврея, знающего древнееврейский язык, тут большое значение может иметь магия слов. Однако, замечу, что и г. Аппеншлак (из «Нашего Пшеглонда»)⁴¹⁸, как раз остался недоволен именно третьим актом.

Особенно ярко утонченность проявляется в декорациях и костюмах Альтмана. Не знаю, можно ли говорить, что Альтман находится под влиянием Шагала. Мне кажется, что Альтман старше Шагала и выступил со своими вещами раньше его. Во всяком случае, оба художника конгениальны и являются выдающимися представителями современного искусства. Конечно, они, прежде всего, евреи. Но их искусство, будучи плотью от плоти еврейской, конечно, не узко национально. Это художники марки общеевропейской.

Главная трудность, которую, на мой взгляд, не преодолел Наум Цемах, особенно в последнем действии, это разнобежность статики с динамикой. Статически, (и тут Цемаху помогал Альтман) все фигуры были прекрасны. Особенно удался Михаэль, служка {337} цадика. Он вырвался со старой деревянной гравюры, в нем было нечто иконописное. Но иконописность хороша для состояния покоя.

В движении служка был слишком однообразен, а потому скучен. Нельзя условные, статические позы безнаказанно превращать в движения. Получается впечатление марионеток. Думается, что «Габима» еще «im Werden»¹, еще не нашла себя. Ей предстоит большое будущее. И кажется, что ей надо откровенно пойти по пути театра мистерии, некоего «действа», где иератизм пластики должен соединиться с музыкой, магией слова и жеста.

Конечно, я еще не вправе обобщать своих впечатлений. К «Габиме» мне придется еще вернуться, в связи с другими ее постановками. Итоги можно будет подвести после ее отъезда.

Пока же можно с полной объективностью удостоверить, что «Габима» одно из самых замечательных явлений современного театра. И вовсе не только еврейского, а общечеловеческого.

37. Три интерпретации «Гадибука» Интервью с заведующим литературной частью городских театров С. Милашевским. Мнения Д. Германа и А. Моревского Nasz Przegląd. Warszawa, 1926. № 67. 7 marzec. S. 7

Первый гастрольный показ «Габимы» в понедельник произвел сильное впечатление не только на евреев, которые были на спектакле, но также на представителей польской критики и литературы.

Мы обратились к заведующему литературной частью Городских театров в Варшаве, г‑ну Милашевскому, который поделился с нами следующими размышлениями по поводу «Гадибука» и «Габимы».

— Я видел «Гадибука» четыре раза: два раза в театре вильнюсской труппы, один раз на польском языке в театре Комедия⁴¹⁹ и, наконец, в понедельник на первом гастрольном показе. Может, это прозвучит парадоксально, однако наименее понятен был для меня «Гадибук» на польском языке. Польский спектакль, несмотря на хорошую игру ансамбля, потерял в своей сценической концепции мистериальное начало, выдвигая зато на первый план любовную драму, для которой мистерия представляла собой всего лишь аккомпанемент. Более близкими мне чисто по-человечески и более понятными были спектакли вильнюсской труппы и «Габимы».

Спектакли «Габимы» я считаю огромным успехом ансамбля, Видно влияние Станиславского на «Габиму». Будучи знаком, однако, с основными спектаклями театра Станиславского (старого типа), я думаю, что постановку «Габимой» «Гадибука» отличает более современная техника, прежде всего, исключительно смелый грим.

Если коллективные сцены «Габимы» принесли более высокий эстетический результат, чем тот, которого достигла вильнюсская труппа, то в стиле игры индивидуальных героев, особенно самого цадика, было ровным счетом наоборот. Цемах понял свою роль как отдельную ноту в гармонии целого оркестра. Если бы роль цадика была сделана {338} в «Габиме» по тому же самому принципу, что в вильнюсской труппе, то конструкция спектакля оказалась бы разрушена, но если бы это индивидуальное творчество было бы сильным и оказалась бы к месту, то все это послужило бы на пользу динамике третьего акта. А зритель более осязаемо ощутил бы переживания цадика.

— Какое впечатление оказал на вас иврит «Гадибука»?

— Фонетическая ценность иврита и его неисчерпаемая музыкальность оказывает большее впечатление, чем «Гадибук» на идиш. Уже сама конструкция ивритской фразы более соответствует «Гадибуку».

Д. Герман: Я должен признать, что первый гастрольный показ «Габимы» мне импонировал. Ведь я видел на сцене группу еврейских актеров высокой театральной культуры в самом современном значении этого слова. Нам тут в Варшаве еще очень далеко до такой театральной культуры. Прежде всего, я имею в виду техническую подготовку в отношении пластики, голоса и дикции.

Такого рода культура, доведенная до точного мастерства, может во многих случаях заменить актерские способности и даже талант.

Это режиссерская заслуга Вахтангова, который золотыми буквами вписал свое имя в историю еврейского театра.

Иначе я оцениваю, однако, постановку «Гадибука» как мистического произведения, как драмы, взятой из еврейской жизни и поднимающей проблему двух миров. Режиссеру был чужд не только еврейский мистицизм, но и вообще мистицизм. Он заменил его в лучшем случае настроением и символизмом, но ни разу не приблизился к мистицизму.

У каждого художника — свои способы самовыражения, ко всем, однако, относится та аксиома, что произведение или художественное видение поэта тем или иным образом должно добраться до души зрителя.

На «Гадибуке» «Габимы» я восхищался постановкой, но не переживал драмы, которая должна была разыграться на сцене. Наиболее впечатляющим является второй акт, но в той постановке, которую мы видели у «Габимы», характерных еврейских элементов осталось немного.

Это российский «лубок», поданный оригинально, и достаточно было бы нищих переодеть в русскую одежду, как танец еврейских бедняков мог бы превратиться в танец «босяков» из постановки «На дне» Горького.

Полная дисгармония существует между декорациями и игрой артистов. Последняя стихийна, экспрессия доведена тут до десятой степени, декорации же, занятные и оригинальные, понятые механически-фактурно, оказывают удручающее воздействие и пребывают в состоянии диссонанса с динамикой игры.

Это не упрек ни режиссеру, ни актерам. При том, что Вахтангов — русский режиссер, он извлек из пьесы очень многое.

А. Моревский (исполнитель роли цадика в вильнюсской труппе):

— Я был восхищен, — начал г‑н Моревский, — первым и вторым актом, прежде всего, потому, что режиссер Вахтангов понял этнографа Ан-ского глубже, чем еврейский режиссер. Вахтангов даже и Ан-ского-социалиста понял глубже, что ему удалось подчеркнуть во втором акте сильнее, чем это было сделано на тех спектаклях «Гадибука», показ которых начинался спустя тридцать дней после смерти Ан-ского.

Гениальный Вахтангов, прекрасно понимая намерения автора, не смог, однако, справиться с чужими для него темой и средой, в которой разыгрывается «Гадибук».

Цадик Азриэль из Мирополя — это одна из немногих фигур в мировой литературе, которая наряду с Прометеем и Гамлетом {339} отражает Weltschmerz¹. И к этому надо добавить, что он хасидский раввин.

Режиссер недооценил роль цадика и весь третий акт построил на внешней театральности.

— Что вас больше всего поразило в постановке «Гадибука» в «Габиме»?

— Представляется, что спектакль «Габимы» — это самая большая победа над старыми традициями Художественного театра Станиславского. Я видел в последнее время спектакли Станиславского в Берлине, однако результаты работы «Габимы» стоят выше всех достижений и экспериментов российских театров.

В постановке «Габимы» нашлось место для романтизма, гротеска, пафоса, великой конструктивной линии и проявлений индивидуальных черт артиста, что подчас выходило на первый план. Наиболее это проявилось в игре артистки Ровиной.

Пер. с пол. Н. О. Якубовой