{255} 41. Хрис. Херсонский Сто спектаклей «Эрика XIV» Известия вцик. 1923. № 241. 21 окт. С. 5

В марте 1921 года на трех генеральных репетициях и премьере «Эрика» я смотрел этот спектакль со все возрастающим интересом. Евгений Багратионович Вахтангов вел борьбу с Первой студией. Дирижер перестраивал свой психологический актерский оркестр на новый лад. В ту пору работа этого безвременно ушедшего мастера приковала к себе глубокое внимание и «правых» — академиков, и «левых» — новаторов и вызвала у тех и других искреннее сочувствие. Е. Б. Вахтангов, любимый ученик К. С. Станиславского, вырастал в крупного вождя, он повел художественников к театру насыщенной по-новому и яркой игры — к трагедии и трагикомедии.

Сложившаяся природа Студии МХАТ перерождалась, росла от люльки натурализма из уютных комнаток «Сверчка», от переживаний среднего человека, от картинок быта — к трибуне нового театрального бытия в масштабе больших запросов, эмоций и идей. Но хотя этим объединялась мысль всех артистов Студии, полной победы режиссер еще не достиг. Спектакль «Эрик» вышел внутренне противоречивым.

Вместо четкости и простоты трагического рисунка получилась неврастения, доходящая в своем напряжении до полуприпадочного клинического состояния (так исполняет М. Чехов роль Эрика). Как напомнили вчера его конвульсии того кликушу-шамана, что выступал со своим шаманством на выставке! Душевно больная — разбитая трагедия. Лишь местами Чехов возвышается до простоты и мудрой строгости подлинно-трагических моментов. Из остальных исполнителей только Бирман в роли королевы-матери и Иоанн Рыжебородый (на первых спектаклях Серов, затем Дикий) дают стальные, четкие опорные фигуры. Сушкевич в роли Персона смешивает с трагическим тоном приниженный житейский психологизм и постоянно выпадает из одного тона в другой. Дейкун в роли Карин обаятельна душевной ясностью и непосредственной чуткостью исполнения, но она вся от комнаты мамы Книртье³⁰⁹.

Трагедия феодального монархизма, которую мы видим в пьесе Стриндберга, сделана, таким образом, личной психологической драмой бедного несчастного Эрика и немногих ему близких. Трагедии народа, социальной темы спектакль не поднимает. Появление «народа» в последнем акте совсем неожиданно и не сделано. Только беспомощны эти дети в халатиках и чепцах, изображающие «народ». Также неожиданно звучат слова: «Эрик — добрый крестьянский король». Они содействуют, пожалуй, только тому мистическому озарению почти святого безумца, которое вносит М. Чехов в роль Эрика.

Модернизация психологического натурализма и неврастения не делают, конечно, здорового стиля трагедии, которого ждет наша эпоха от своего театра; они роняют ее социальную значимость. Противоречат друг другу и гримы, одни резко условные, другие — натуралистические; условные стилизованные декорации противоречат часто игре актеров и т. д. Этот спектакль и по сей день, в сотый раз, демонстрирует внутреннюю борьбу в Студии. Пойдет ли Студия дальше в ближайшей постановке «Гамлета»³¹⁰ по пути того же «смешения языков», который уже развалил постановку «Короля Лира»³¹¹? Или начавшаяся борьба выведет ее на более здоровый и социально-активный путь?