23. А. Кугель Спектакли «Габимы» Жизнь искусства. 1923. № 24 (899). 19 июля. С. 8

Начались гастроли московского театра, играющего на древнееврейском языке, «Габимы». Премьера — шел «гвоздь» этого театра, «Гадибук» — собрала избранную, еврейскую культурную публику. Успех был, если говорить с полной откровенностью, умеренный, чему способствовали многие обстоятельства и, в первую очередь, мне кажется, {319} слабое знание ветхозаветного языка. Спор между сторонниками еврейской «жаргонной» литературы и их противниками, настаивающими на том, что для еврейской письменности должно пользоваться языком библии, получил в спектаклях «Габимы» новую пищу. Все-таки, в конце, концов, для еврейской массы ветхозаветный язык — язык богослужебных книг и Талмуда — это латынь, и нынешние еврейские препирательства напоминают в некотором роде споры правоверных католиков с протестантами. Католическая церковь до сих пор твердо убеждена, что хорошая литургия возможна только на латинском языке, хотя он непонятен массе прихожан… именно потому, что он непонятен широким массам. Непонятное, дескать, обладает силою внушения, и с богом должно разговаривать на особом, так сказать, дипломатическом языке. Это — хороший тон, и кроме того, достаточно благоговейно. Разумеется, тут есть существенный оттенок для католической церкви латынь есть орудие вселенского влияния, — для евреев, наоборот, древний язык есть форма национально-культурной самобытности. И все же аналогия как-то сама собой напрашивается, когда видишь торжественно-возвышенный лад, на который настраиваются представления «Габимы», подобные церковной мессе. О театральной стороне спектаклей я предпочитаю высказаться позднее, после второго показательного спектакля «Габимы». Сейчас, не отнимая многих достоинств представления «Гадибука» и воздавая должное прекрасной, четкой, самоотверженной работе артистов, я позволю себе лишь заметить, — и именно в связи со столь чаемым культурно-национальным еврейским возрождением — что с театральной точки зрения в «Гадибуке» — гораздо более Вахтангова, чем Израиля, и больше преданий и традиций Станиславского, чем заветов еврейской эстетики и психологии. Вообще, не вдаваясь в излишние тонкости и детали, спросим: можно ли соединить в художественное органическое целое: а) произведение бытового, жанрового характера, б) автора, никогда не бывшего ни символистом, ни неоромантиком, а уж всего менее экстремистом какого-либо оттенка, в) язык величавой, седой древности, г) ритуал и песнопение, освященные тысячелетиями и д) — вот тут-то и есть закавыка! — те театральные методы и подходы, которые зародил Московский Художественный театр, и впоследствии развили, усложнили и усовершенствовали сыны — Авраама (Станиславского), Исаака (Мейерхольда) и Якова (Немировича-Данченко)? Для меня это не спорный, а вполне бесспорный вопрос: нет, не соединимо. Театры a la Станиславский и сыны его могут быть всюду, и да размножаются, аки песок на берегу морском, так как, по-видимому, они очень нравятся. Но если еврейский театр, да еще на языке Пятикнижия, имеет в виду создать нечто свое, единственное в вертограде человечества, то иерусалимский театр по-московски есть contradictio in adjecto¹.

Все это надобно было бы пояснить примерами и ссылками на то, что мы видели, и я надеюсь это сделать. Пока повторяю то, что сказал по поводу еврейской оперы «Небеса пылают»³⁹⁴: еврейский театр не только не приобретает своего лица, а теряет его — от соприкосновения старой-перестарой еврейской психологии с театральными формами, которые, будучи и сами по себе сомнительными, выросли и расцвели, благодаря некоторым особенностям русской психики и свойствам, ограниченным родом, происхождением и малолетством своим, русской интеллигенции.

И вот какая мне приходит сейчас случайная мысль в голову: если бы самоотверженные работники еврейского театра положили {320} в основу своих студийных работ представления еврейских скоморохов в бумажных коронах, играющих историю Эсфири, Мардохая и Амана, то для еврейского театра — а стало быть и для общечеловеческого, которому интересен именно еврейский театр, а не Станиславский — Вахтангов на еврейском языке — это бы имело больше значения, чем блестящие переповторения пройденного курса Московской ново-театральной эстетики. Потому что — скажем словами Бен Акибы — alles ist schon da gewesen!³⁹⁵ А то, что, действительно, еврейский дух заключает в себе театрально-примечательного, в спектаклях «Габимы» сказалось гораздо меньше, чем, например, в актрисе Каминской, когда она играет «Миреле Эфрос»³⁹⁶. У нее душа неповторима. Так, национально, художественно-неповторимы некоторые моменты в игре Цемаха, изображающего в «Гадибуке» равви. Его руки — еврейские руки, и его взгляд — еврейский взгляд. И эти руки, и этот взгляд можно встретить только у хорошего еврейского актера, и потому это ценно и важно не только для евреев, стремящихся к своей культуре, но и для зрителей вообще.

Но, конечно, и переводы с иностранного достойны внимания и поощрения, если они сделаны хорошо и изящно изданы.