{315} 22. А. Волынский Еврейский театр Статья 2‑я. Походный ковчег Жизнь искусства. 1923. № 28 (901). 17 июля. С. 2 – 4

Неправда, в которую укладывается некая вечная правда в «Гадибуке», это вселение души умершего в живого близкого человека. На эту тему Прохожий, живой походный ковчег ягвестической мудрости³⁸⁵, говорит во 2‑м действии пьесы несколько значительных слов. Он различает тут две категории вселения: вселение в неодушевленные тела и вселение души мученика, не находящей себе покоя, в виде дибука, в живого человека. Такова основная тема превосходно разыгранной еврейским театром пьесы. Взятая из мира суеверий, тема эта получает аллегорический характер и в новом своем облачении становится театральною и поэтическою. Конечно, о чем тут идет речь? Речь идет об одержимости одной души другою, о взаимодействии душ, не прекращающемся иногда даже и тогда, когда один из участников давно уже находится за гранью жизни. Речь идет — скажем еще проще — о верности, о посмертной любви. В европейской трактовке мы имели бы здесь дело с романическим эпизодом, расписанным в лучшем случае со всем богатством психологических нюансов и поэтических символизации. Тут развернулся бы знакомый нам арсенал арийского романа на пышном поле воспламененной сексуальной страсти, с коленопреклонениями, поцелуями и клятвами в загробной верности. Для сцены такая ситуация, не будучи ни в малейшей степени ни поучительной, ни наставительной, тоже представила бы более или менее пышный театральный материал. Но семитический Эрос не таков. Он целомудренно скромен и не вдается ни в какую экспансивность. Дидактичность еврейского духа не сделала исключения и для него. В пьесе «Гадибук» в первом акте мы видим встречу двух влюбленных — на одну секунду, безмолвно трепетную на поверхности, но огнедышащую внутри. Это изумительная по красоте сцена. Лея одета в скромное, совершенно закрытое платье, застегнутое доверху. Не обнажена ни одна деталь тела. Лея кажется как бы замкнутой в каком-то ковчеге чистоты и святости. Замечательная вещь, семитическая женщина, даже с ханано-иудейским оттенком, несет свою душу в туалетном покрове, в котором каждая складка говорит о девственной чистоте. Никакого кокетства, даже детски-шаловливого, никаких вожделений, никакой искусительной игры. Красота присутствует. Глаза сияют в румянце одушевления. Но все замешано на терпеливо-медленном возбуждении, без оттенка темпераментной устремленности вперед, без кидающихся навстречу рук. Арийская женщина облита своим платьем так, что выступает из него в пластическом каком-то оголении. Весь туалет ее рассчитан на захватывающий внешний эффект. Еврейская же Лея замкнута в своем платье, как в закрывшихся лепестках. И простая романтическая история с тяжеловесными аксессуарами любви и смерти протекает перед нами великим воспитательно-моральным назиданием, возвышающим и очищающим душу. Тут еврейская Лея равна греческой Антигоне: и тут, и там горячие валы вечной дидактики льются со сцены в публику, оставляя неизгладимые следы в воображении зрителя. Греки называли театральные представления Дидаскалиями³⁸⁶, учительными представлениями, и всякое государство заинтересовано в том, чтобы его {316} национальный театр являл побольше примеров таких Дидаскалий. Нельзя забывать при этом, что театральная дидактика, при своей высокой художественности в высшей степени действенна, соперничая в этом отношении со всяким агитационным амвоном. Эта короткая встреча в «Гадибуке» двух любящих существ отвечает, таким образом, требованиям самой подлинной театральности. Кстати сказать: обе Леи в труппе «Габима» оказались прекрасными. Авивит была несколько тяжеловесна. Игра ее трепетала, прикованная к земле. Голос не казался особенно мелодичным. Ровина же в своем наглухо закрытом платье с отдаленной воспаленностью в глазах, с ее певуче-нежным голоском щебетала какой-то птичкой то у синагогального ковчега, то среди мятущихся, пляшущих уродов второго акта. Какой был у нее шаг. Нежная стопа скользила и обвевала подмостки сцены реющим дымком. Когда Лея впервые встречается глазами с Хана-ном, публика чувствует мгновенное соприкосновение двух душ, ничего не знающих ни о каких страстях, не опаленных никакими грозовыми молниями. Фигура Ханана тоже бесподобная. Ханана играет женщина — Элиас, с бархатно-контральтовым голосом, неудержимо все время переходящим в пение. Исполнение звучно-поэтическое и картинное. Руки постоянно взмахивают вверх и открываются к публике своими нежными ладонями. В походке торжественность и восторженная приподнятость. В споре с талмудистом артистка тоже чертит в воздухе какие-то пластические фигуры, но вместо определенной резкости, в жестикуляции наблюдается нежно-мечтательная расплывчатость, отвечающая духу этой изумительно представленной индивидуальности. Перед нами странный юноша, носитель тех струй, которые раскрылись на лоне иудаизма, но не вытекают из его сущности. Он каббалист, видит в жизни амальгаму добра и греха, и самый грех возводит к метафизическому его источнику. «Не бороться нужно с грехом, говорит он, а усовершенствовать себя». Как очищают металл от руды, так надо поступить и с грехом, все время высветляя его и освобождая от тлетворных наносных пластов, пока в основе всех основ не блеснет, наконец, святая искра с изнанки мира. Диалог Ханана с Элхананом полон тех возбуждений, того очаровательного светоносного пафоса, с каким мы встречаемся только в еврейских синагогах, таких убогих и замызганных с внешней стороны, но насыщенных внутри сиянием великих рационалистических подъемов. Элиас исполняет свою задачу блистательно. Но бесподобен и талмудист, с его упрямо-верным выходом на чистый путь праарийского монизма, сохраняемого в древних ковчегах Израиля. После длинного монолога в прогрессивно-каббалистическом духе Ханан умирает, свалившись каким-то увядшим растением на пол в синагоге. Прохожий бережно накрывает его лицо черным платком, взятым из его походного мешка. Две идейные струи, два идейных течения борются между собою в среде еврейского народа, и борьба эта образует скрытую внутреннюю диалектику, которая то приводит его к сближению с другими народами, то разъединяет его с ними фатальным взаимным антагонизмом. Это два лика одной этнической величины: лик чистого иудаизма и ликханано-хамитический. С одной стороны, трезвость мудрого Элохима³⁸⁷, вдохновительные чары рационализма, отсвет единого гиперборейского солнца в судьбе и творчестве целого народа, носителя монистической правды на земле. Тут вся наука в эмбрионе и потенция всех будущих завоеваний в мире ясного и неясного. С другой стороны, еврейский Дионис, абориген ханаанской земли до ее завоевания пришельцами из Египта. Эти автохтоны Палестины были почти сплошь — земледельческими народами, подвластными древнему экстатическому {317} и мистическому Вакху. Вот что такое иудаизм и хамитизм в их чистой основе и затем в их дальнейших исторических переплетениях. Сейчас найти в еврее чистого иудея или чистого хамита так же трудно, как отделить в сложном сплаве какой-нибудь чистый ингредиент. Все смешалось и перепуталось. Диалектика ушла под землю. Если прежде она могла разделять времена и народности, бросать их друг на друга с оружием в руках, как это случилось в библейском Арам-Нахараим³⁸⁸, в месопотамской долине, то теперь эта диалектика, сузившись в своем масштабе, углубилась всецело в индивидуальную жизнь людей. В огромном большинстве случаев теперешний еврей представляется нам двуликим Янусом: в его душу внесен трагический разлад.

В «Гадибуке» этот разлад представлен только намеком. О глубине темы автор пьесы не догадывался. В центре действия цадикизм³⁸⁹, отпрыск знаменитого Баал-Шема³⁹⁰, а иудаизм только где-то на периферии, в схематической фигуре живого походного ковчега, в холодном образе Прохожего. Все вертится в кругу хасидского очарования и магических заклинаний. Последовательное исполнение центрального персонажа цадика двумя артистами труппы производит на зрителей огромное впечатление. Ни одному из них нельзя отдать предпочтения. Н. Л. Цемах, глава всей «Габимы», дает нам цадика монументального и трагически-величавого. Жесты солнечно сухие. Голос уверенного в себе тихого призывного рога. Когда этот цадик, по счастливом окончании своих тайнодействий, показывается среди пляшущей вокруг него хасидской толпы, он начинает двигаться по сцене бесшумно-величавым призраком, ни на секунду не вовлекаясь в танец и в то же время его не нарушая. Он согласован со своею свитою только внутренним органическим ритмом. Иным представил цадика другой артист — Варди. Этот — весь трепет, весь шевелящееся благовоние мистического цветка. Нельзя забыть смеющихся внутренним весельем губ, нежно-женственного голоса, призывавшего Сендера к ответу. В толпе он слегка приплясывает в лихорадочно-эстетическом бреду. Таков цадикизм в изображении пьесы. Гораздо скупее представлен иудаизм, и не будь символического образа Прохожего, он бы и вовсе отсутствовал, несмотря на всю бурю синагогальных споров. Но и Прохожий все-таки стоит перед глазами живым подобием чистого иудейского корня в израильском сплаве. Действительно, с внешней стороны это походный ковчег. Весь багаж его заключается в мешке, на котором он спит и на который садится. В разговоре он выпрямляется стройным деревом. Но направляясь в путь, он скорчивается и в согбенном виде, длинным скитальческим шагом, покидает сцену. Он устремляется вперед, как стрела, с наружной безучастностью судьбы, по бестрепетно-избранному прямому пути. На волшебно-гофманскую бытовую фантастику «Гадибука» трагический дуализм еврейского народа, наследство Ханаана в лоне чистого иудаизма, бросает отдаленно свой вечный отсвет — только отсвет: этот трагический дуализм не облечен в действие, не драматизирован.

Но еще не перейдя к заключительному мотиву этих строк и набросков, я считаю своим долгом отметить чудесную игру еще двух артистов. Один из них играет отца Леи — Сендера³⁹¹. Он дает нам что-то размашисто-яфетидское с нежнейшими и благороднейшими оттенками. Всю гамму настроений, от благодушного веселия через отцовскую умиленность до пароксизма горя, решительно во всех градациях, он исполняет с потрясающей жизненной правдой и в замечательном соответствии с изображенной им фигурой богатого купца. Другой особенно мне памятный артист изображает старого прислуживающего хлопотуна около цадика³⁹². Он и своим видом, {318} и жестами, и походкою передает нам что-то серафическое. Старик пьет нектар благочестивых слов учителя, расцветая от восторга и расплескивая свои душевные упоения движением раскидывающихся рук. Стопа его в вечном беге пребывает с полом в таинственно-шелестящем общении. Я не запомню такой фигуры ни на какой европейской сцене. Это мастерство первоклассного ипокритного гения.

Выделив исполнение отдельных артистов, особенно мне запомнившихся, я должен добавить, что вся труппа «Габима», во всем ее безупречном составе, являла вид превосходнейшего ансамбля и самой согласованной игры. Остается только сказать несколько заключительных слов о танцах. Их в пьесе довольно много. Танец евреев в синагоге в первом акте «Гадибука» довольно картинен и весел. Ничего стихийного, все в обычных берегах. Танец же во втором акте — уже целый разлив веселого половодья. Танцуют нищие на свадьбе, и минутами среди хаотической толпы хромых, слепых и юродивых белеет фигура Леи. Я сразу же должен сказать, что танец этот инсценирован не по иудейскому и даже не по хамитическому образцу. Ничего еврейского. Все окарикатурено до последней степени возможности и производит болезненное впечатление на глаз. Начать с маски. У евреев никогда не было носов, подобных птичьим клювам, в стиле грубой бутафории итальянской комедии. Пляшущая толпа составлена из сатиров и фавнов пеласгического типа³⁹³. Еврейская беднота не так дерзка, не так назойлива и не так шумна. Во всяком случае, в ней не может быть ничего дьявольски-напыщенного и хулигански-агрессивного. Фигура невесты в этом окружении, с ее трепетно-вибрирующими шажками, производит впечатление обреченной изгнанницы. Я не могу допустить, чтобы этот танец во втором акте «Гадибука» был поставлен евреем. Это из котла постановочного хитроумия наших дней, врывающегося кричащим диссонансом в гармонично-целостный театр. Но зато совершенно незабываемым великолепием проникнут танец хасидов в третьем акте пьесы. Мы уже коснулись его, говоря о цадике. Хасиды неистовствуют, жестикулируя и выплясывая по сцене в полном самозабвении. Совершилось великое чудо! Радость избавления от дибука переполняет сердца, и толпа уходит с головою в хоровое ликование. Это именно ликование — ничто другое: экзальтированное выявление внутреннего лика, внутренней сущности цадикизма.

Театр «Габима» делает свои первые шаги. Но путь перед ним открывается большой, великий, исторический. Античная орхестра когда-то своим шумом наполняла древний мир. Отдаленный гул такого шума услышит и тот, кто ныне приложит ухо к земле.