{256} 42. П. Антокольский После сотого спектакля «Эрик XIV» Театр и музыка. 1923. № 36. 6 нояб. С. 1151

17 октября в Первой акстудии в сотый раз шел «Эрик XIV». Это первая из постановок покойного Е. Б. [Вахтангова], раскрывших в новом и, как мы потом увидели, предсмертном блеске его творческое лицо. За «Эриком» последовали «Гадибук» и «Турандот» — все три на протяжении одного года, для него последнего. Все это было так недавно, об этом так много рассказывалось после его смерти на различных страницах, и спектакли, оставленные им, так энергично продолжают жить его дыханием, — что моя единственная цель только закрепить и возобновить в словах нашу нерасторжимую связь с ушедшим, связь, о которой все знают.

Странная вещь — посмертная память! Может быть, должен еще пройти не один год, а мы все не будем знать, действительно ли она существует по отношению к Е. Б. Вахтангову. Ведь не журнальными же вырезками, не монументальным красноречием проектируемых монографий суждено ей пробавляться.

Вопрос ставится просто. Как это случилось, что плохая пьеса Стриндберга, пьеса сумбурная, история о провинциальном короле, да еще рассказанная под углом клинического случая, — как случилось, что она стала патетикой современного человека? Почему наследие Вахтангова, прежде всего, волнует большим лирическим волнением, и только потом, проверяя себя, догадываешься о его мастерстве? Почему во всем, им сделанном, сначала слышишь тембр голоса, а только потом доходит смысл сказанного.

Чехов — страшно индивидуальный актер. Его можно абсолютно принять или абсолютно отвергнуть. И если примешь, то примешь живьем, в самом его неврастеническом амплуа, решительно исчерпанном для современного театра. Чехов — актер Вахтангова. Когда-то это была странная диккенсовская пара — игрушечный фабрикант Текльтон и его мастер Калеб Пламмер. Оба вышли из смутной рождественской ночи. В обоих было зерно того самого фантастического реализма, той самой лгущей правды, которая стала впоследствии театром Вахтангова. Потом они стали двойниками в «Потопе», играя одну роль — Фрэзера. В чертах проигравшегося биржевика сквозило лицо гоголевской силы. «Высший реализм» выбился сквозь пустяшную комедию о фальшивой ночной тревоге. Гул сорванной плотины стал родной музыкой Вахтангова. Негритянский мотив погибающих оказался переложенным на гребешках «Турандот».

Вахтангов и Чехов в последний раз встретились в «Эрике». Игрушечная мастерская Текльтона разрослась музеем восковых фигур, мертвым королевством Стриндберга. Гул сорванной плотины кончился сумасшедшим бунтом «крестьянского короля», он кончился молчаньем придворных в последней картине спектакля.

Может быть, в решающем пузырьке с ядом, так удачно введенном Вахтанговым в стриндберговскую пьесу, сконденсирован последний выплеск этого гула. Может быть, и Вахтангов, умирая, знал об этом нечто, чего он больше нам не расскажет.

Первая студия готовит «Гамлета». Эта постановка была мечтой Вахтангова³¹². Единственное, чего бы сейчас хотелось, это, когда пойдет «Гамлет», узнать в Чехове актера Вахтанговского театра.