{220} 19. Эдгар Мешинг Студия Московского Художественного театра 4‑е представление. «Эрик XIV» а. Стриндберга Revaler Bote. Tallinn, 1922. 10. Juli

Спектакль «Эрик XIV», представленный в субботу, прошел поистине как премьера. Это был сороковой день со дня смерти Е. Б. Вахтангова, поставившего драму Стриндберга. В этот день перед началом спектакля студийцы, по русскому обычаю, почтили память безвременно вырванного из жизни художника, которому предстоял большой путь в искусстве, о чем свидетельствуют его театральные работы, отмеченные выдающимся режиссерским мастерством. В лице Вахтангова, поставившего «Архангела Михаила»²⁸⁹, стихотворную пьесу Надежды Николаевны Бромлей, означавшую революцию в театре, Студия потеряла свои лучшие творческие силы. Уже только поэтому ему должна была быть посвящена минута молчания.

Одна красивая и умная дама, с которой я болтал в кулуарах, описала мне свое впечатление от спектакля «Эрик XIV», сравнив сценографию с великолепными старинными гравюрами, которые рассматриваешь, перелистывая хорошо изданный альбом. Особенно это бросается в глаза в сцене свадьбы Эрика, где фигуры крестьян кажутся выступившими из рамы голландской гравюры, старинной и полной жизни. Грим отдельных исполнителей кажется точным историческим портретом, выдержанным в примитивистском стиле, что вовсе не мешает картине целого. Творческая изобретательность и внезапные фантазии проявляются свободно, легко находя себе для этого игровое пространство.

Заглавную роль пьесы исполнял М. А. Чехов. Сыграть такую роль уже само по себе грандиозное физическое напряжение. Но что делает с ней в психологическом и психофизическом отношении этот выдающийся, Богом данный художник! Думаю, каждый психиатр должен найти в исполнении «Эрика XIV», в этой истории о безумном короле, обретающем к концу своего царствования все больше сходства с Иваном Грозным, на шведском троне, столько же психологической точности, сколько любитель искусства — поводов для эстетического наслаждения.

Как могут сверкать и светиться глаза Чехова, как он плачет, смеется, неистовствует, как переходит от рвущейся наружу радости к припадкам бешенства, от стихии разрушения к ребячливой игре с куклами, передать в рецензии невозможно. Это надо видеть.

В Б. М. Сушкевиче Чехов нашел выдающегося партнера. Образ канцлера Иерана Персона, злого и одновременно доброго гения Эрика, решен интересно, художественно содержательно. В этой роли Сушкевич, пожалуй, убедительнее всего, если иметь в виду все другие его роли, виденные нами. Партнерство двух актеров было само совершенство. Художественное впечатление усиливал превосходный грим, найденный для себя обоими исполнителями.

Грим С. Г. Бирман в роли Вдовствующей королевы еще раз засвидетельствовал, как велика сила выразительности этой актрисы. Для Н. Н. Бромлей в роли матери Иерана тоже найден выразительный грим, к тому же актриса сумела так изменить свой голос, что ее не узнали бы даже хорошие знакомые. Великолепен в каждой сцене с Иераном И. П. Новский в роли Сванте Стурэ, который со своими двумя сыновьями (М. В. Либаков и В. А. Попов) составлял такую портретно {221} интересную группу, что ее могло бы увековечить полотно Рубенса.

Л. И. Дейкун, которую мы имели возможность узнать и оценить как выдающуюся исполнительницу ролей пожилых женщин²⁹⁰, в роли Карин, возлюбленной Эрика, по-настоящему заинтересовать не смогла, зато А. И. Благонравов во второстепенной роли придворного ювелира проявил столько грации, что я не могу не упомянуть его. Герцог Иоанн в исполнении Г. В. Серова заинтересовал меня не слишком, а вот работа Б. М. Афонина показалась мне удачной. А. П. Бондырев (солдат Монс) и В. А. Подгорный, игравший Нильса Юлленшерна, вполне соответствовали своим ролям.

Совершенно прекрасны были и костюмы, хотя время оставило на них свои следы. Только Чехов в конце третьего акта в своем костюме производил впечатление излишней женственности, но способствовало этому вовсе не его бархатное одеяние.

Спектакль в целом оказался значительнейшим произведением как в том, что касается психологической интерпретации характеров, так и в сценографическом решении. Напоследок не могу не высказать свое удивление поведением публики. Она, очевидно, перепутала такое художественное явление как московская Студия с кино и цирком. Многие пришли с маленькими детьми, которые, разумеется, не понимали ничего из происходящего на сцене и громко требовали от родителей объяснений. В самых неподходящих местах раздавался громкий, разрушающий настроение зала смех, знакомый по нашим кафе-шантанам; то здесь слышались громкие фривольные замечания, то там кто-то пробирался по рядам к своему месту, когда уже начался спектакль; и так далее, и так далее. Все это губит не только интересные нюансы исполнения, но и добрую часть вашей способности к восприятию искусства. Люди, не умеющие смотреть серьезное искусство, должны держаться подальше от произведений, где речь идет о высшем духовном наслаждении для тех, кто в этом что-то понимает.

Пер. с нем. И. В. Холмогоровой