{204} 8. В. Раппапорт Degeneratio psychica263 По поводу постановки «Эрика XIV» Жизнь искусства. 1921. № 758 – 760. 22 – 24 июня. С. 1 – 2

«В хвалебном вашем хоре

Я к вашим дискантам фундаментальный бас»

Ал. Толстой. «Дон Жуан»²⁶⁴

* * *

Можно ли студистов МХТ назвать актерами?

Когда я смотрел «Эрика XIV», я не мог отделаться от настойчивого, но безотчетного ощущения разницы между актерскими приемами студистов и всех прочих актеров белого света.

Но один трюк М. А. Чехова (ибо его игра вообще ряд утонченных трюков) открыл мне глаза.

Вы помните тот повелительный вертикальный подъем руки с вытянутым указательным пальцем, который Чехов употребляет каждый раз в момент жестоких приказов? Вы помните, что переходя к другим мыслям, он все же задерживает этот жест, точно забывая распорядиться своей рукой соответственно новому психическому состоянию.

Это типичный симптом душевной болезни, носящий в психиатрии название Catatonia²⁶⁵.

Два раза в течение пьесы Иеран насильно опускает застывшую в подъеме руку Эрика.

Обратив внимание на этот прием, я тотчас же перестал воспринимать игру Чехова как игру актера. Для меня она сделалась цепью симптомов.

Симптом вырождения, симптом детскости, симптом безволия, симптом неврастении.

Что ни жест — то симптом, что ни интонация — то симптом.

И ясно представился мне рецепт, по которому приготовлена роль:

Degeneratio psychica — 6,0

Neurasthenia²⁶⁶ — 3,0

Hebephrenia²⁶⁷ (детскость) — 30,0

Abulia²⁶⁸ (безволие) — 60,0

Catatonia — 1,0

Характер действующего лица разложен на составные части, и для каждой части придуман (или вычитан в соответствующем психофизиологическом руководстве) трюк, являющийся ее симптомом.

300 репетиций являются ручательством за аптекарскую точность дозировки каждой специи.

В результате необычайная четкость и чеканность составных частей образа, раз навсегда запечатленная в передаче посредством соответствующих симптомов, поражающая в первом акте, скучноватая во втором, утомляющая в третьем, трудно выносимая в четвертом. Движения в роли никакого. Подход к ней статический — создается застывший рецептурный образ.

И, разумеется, это не у одного Чехова. Это у всех студистов, ибо таков основной канон их работы.

Я не знаю дарования Чехова. Я видел его в других ролях, но не в другом театре.

Но что Подгорный — актер талантливый, это я знаю, ибо видел его в нескольких театрах, и везде он заинтересовывал живым подходом к роли.

В «Эрике» Подгорный играет Нильса Юлленшерна и неинтересен до последней степени.

Конечно, рецептура образа, прописанного ему режиссером, сделана по всем правилам Студии. Тут на первом месте забота о передаче национальных черт (швед), поглощающая значительную долю индивидуальности.

{205} Обязательная шведскость (мешающая всем действующим лицам) закрывает в Нильсе все его личные качества.

Один из лучших моментов пьесы, когда Эрик предлагает Нильсу убить Лейстера, совершенно пропадает из-за полнейшей статичности образа благородного Юлленшерна. Между тем, в этой роли так много внутреннего движения, борьбы.

Играй ее Подгорный не в Студии, я уверен, он был бы в гораздо меньшей степени манекеном для костюма шведского придворного, а нашел бы подвижную линию этой благородной рыцарской фигуры, отчего безмерно усугубился бы трагизм всей пьесы.

* * *

Впрочем, наверное, в другом театре Подгорный не играл бы Нильса, ибо эта роль, разумеется, не в его амплуа.

Но Студия принципиально не признает амплуа, и, действительно, при системе «рецептов и симптомов» можно без него обходиться.

Много ложных лозунгов привилось сейчас к театрам, в особенности к театрам культурным, но один из вреднейших — «отрицание амплуа».

С легкой руки Московского Художественного театра пошла рисовка пренебрежения закона амплуа, одного из основных законов театра.

Ведь в зародышевых формах театра уже ярко очерчен этот закон: и в греческой трагедии, и в комедии dell arte, и в испанской Heroica. Я не говорю уже о Шекспире.

Амплуа дает возможность актеру раскрыть полностью свое лицо, совершенствоваться в глубине переживания и технике.

Разве полезно скрипачу играть на своем инструменте, как на балалайке, или стучать по деке, подражая барабану.

При психологически-медицинском анализе, который представляет собою подход к пониманию роли в московской Студии, роль как целое исчезает, распадается на множество частных психических моментов. И для передачи каждого из них намечен свой трюк (это пошло еще от штокмановского подергивания пальцами у Станиславского). Быть может, когда-нибудь составится даже своеобразная шкала:

Catatonia — поднятая и застывшая рука.

Hebephrenia — широко раскрытые глаза и усаживание на колени к партнерше.

Abulia — повторение по несколько раз имени партнера с суетливым разведением обеих рук.

И т. д., и т. д.

При наличии такой шкалы, амплуа ненужно.

Но не создастся ли тогда штамп не менее опасный, чем тот, с которым так часто приходится встречаться у посредственных актеров?

* * *

Мне кажется, что в Студии МХТ такой штамп уже создается.

Когда в конце «Эрика» студистка Бромлей разразилась застывшими воплями «Иеран, Иеран», я отчетливо почувствовал, что где-то уже слышал такой же уходящий в глубину вопль.

Да, в «Гибели “Надежды”» в исполнении Студии МХТ!

Играла, помнится, другая артистка, но прием был точно такой же. Та же доза, той же специи.

Иностранный акцент, данный (по рецепту) Бирман (вдовствующая королева), напомнил мне ту «немецкость», которою была пропитана постановка «Праздника мира» Гауптмана.

Вот ужасающий пример режиссерской штамповки.

«Эрик XIV» — шведскость.

«Праздник мира» — немецкость.

«Дочь Иорио» — итальянизм.

«Потоп» — американизм.

Неужели же в «Гамлете» будет «датчанизм»?

{206} Где же стремление театра к общечеловеческому?

В «Эрике», где стилизованы декорации и костюмы (и очень интересно), шведские гримы являются совершеннейшим абсурдом.

В стилизованном (вне времени и места) зале сидит толпа народа, и у каждого сделан свой, так называемый «характерный», шведский грим.

Или это режиссерский умысел — стилизовать только то, что относится ко двору Эрика, а все народное оставить не стилизованным.

Если это так, то умысел неудачен, ибо уже с поднятием занавеса костюм Карин режет глаз и нарушает единство стиля. Как бы то ни было, все эти «шведскости» и «американизмы» говорят о штампованности режиссерского приема.

Как же этот театр будет играть Шекспира, у которого, по выражению Пушкина, «римские ликторы сохраняют обычаи лондонских алдерманов»²⁶⁹.

* * *

Игра и постановка по провизорской системе не дали мне в итоге того радостного чувства, которое дает театральное представление даже тяжелой пьесы. Среди нашей халтурной действительности Студия МХТ один из немногих культурных оазисов. Но она слишком культурна. О ее излишней культуре в связи с общей халтурой — в другой раз²⁷⁰.