{22} 2. Як. Львов в Студии Художественного театра Новости сезона. 1913. № 2749. 17 нояб. С. 12

Вл. Ив. Немирович-Данченко, скромно приютившийся во втором ряду маленького, но удивительно светлого изящного зала Студии, мечтательно говорит:

«Хорошо бы основать маленький, интимный театр человек на четыреста… Вот где можно было бы давать вещи, построенные на переживании актера…

Вообще, хорошо бы иметь два театра: один — огромный на три тысячи человек, а другой — камерный на четыреста человек… Это наша заветная мечта».

Вл. Ив. пристально всматривается в скромный занавес — зеленоватый с черным бордюром…

«Узнаю наш первый занавес, — говорит он, — тот, что висел, когда мы начинали в Каретном ряду».

Вообще, в первом спектакле Студии есть нечто, заставляющее присутствующих проводить аналогию с зарождением Художественного театра…

Есть что-то свежее, что-то волнующее. Нет трафарета, налаженного театрального «дела».

Даже ошибки главарей Студии характерны для этого идейного дела…

Забыли напечатать в афишах и программах, когда начало… Приходится ждать съезда публики…

«Мы нарочно ничего не указывали, — говорит Немирович, — пусть молодежь сама на практике учится и организации дела»…

Спектакль Студии — значительный, интересный… Прежде всего, он интересен с чисто технической стороны… Рампы нет, и сцена ничем не отделена от зала… У артиста г. Сушкевича есть момент, когда он одной ногой стоит уже в зале, и еще крошечный шаг, и он окажется в первом ряду…

Освещение только верхнее… Декорация — смесь примитива и реализма обстановки… Стены из полотна, мебель же, все аксессуары сделаны красиво и стильно… Костюмы выдержаны в духе 80‑х годов… Гримы упрощены…

Разыгрываемая пьеса Гауптмана — вещь тяжелая, нудная, но сильная… Это патологическая картина современной семьи, это нудная иллюстрация к некогда столь модной теме о наследственности… Пьеса, бьющая по темени зрителя, Достоевский без глубины, с примесью пивной сентиментальности…

Играть такую пьесу очень тяжело… Но эту тяжелую задачу молодежь Художественного театра исполняет блестяще… Хвала и честь режиссеру Вахтангову — он прекрасно схватил жуть гауптмановской пьесы, он обвеял ее темными тенями призраков…

Все исполнение основано на переживании актеров. И переживание глубокое, сильное — в Студии придвинуто к зрителю вплотную и волнует до боли.

Я определенно скажу, что давно не видал такого напряженного внимания публики, такой остроты восприятия.

Сцена и зал жили одной жизнью.

Играли все превосходно. Все дали глубину, значительность и столь трудную простоту.

Выделить трудно кого-нибудь: и г‑жа Дейкун, и г‑жи Гиацинтова, Попова и гг. Болеславский, Хмара, Сушкевич — все играли так, что героев Гауптмана нельзя представить вне созданных ими образов.

Но и из этого «ансамбля», выражаясь совершенно не идущим к Студии языком трафарета, выделился г. Чехов, давший в фигуре слуги Фрибэ что-то стихийное, что-то необыкновенно жуткое.

{23} Пожалуй, чуть-чуть выпадала из тона г‑жа Бирман, но тут уж вина данных молодой артистки. В общем, спектакли Студии открывают широкие горизонты. В этих белых стенах, в изысканной простоте есть какое-то очарование. Есть нечто, сулящее в будущем большие завоевания.

3. Ю. С<оболе>в Открытие Студии Руль. 1913. № 435. 18 нояб. С. 4

Студия Художественного театра — есть та лаборатория, в которой формируется, воспитывается и крепнет дух будущего актера, не ограниченный и не стесненный в творческих своих исканиях, он находит здесь благодарную почву, на которой развивается его дарование.

Самостоятельный, несущий амплуа и исполнителя, и режиссера, и декоратора, и администратора — молодой актер приучается тут к тому сложному и трудному, что есть «призвание к сцене».

Механизм театра внешний — видимый, и внутренний — ощутимый изучается им детально и полно.

Таковы задачи, которые намечаются Студией.

Но есть еще одна, быть может, и самая важная цель, которой оправдается самое бытие этой лаборатории, и ради которой живет она.

Это те теоретические занятия, которые ведутся в Студии, и на которых раскрывается теория К. С. Станиславского, теория, созданная им личным опытом, путем вечного наблюдения над самим собой, тем путем, который приводит их к подлинным переживаниям, согласованным с природой, и в этом смысле вполне натуральным…

Те спектакли, которые время от времени устраиваются в Студии¹⁴, служат как бы практической пробой того, что найдено было в теории. Только надо оговориться: эти публичные выступления — вовсе не экзамен ни для участников ее, ни для его руководителей.

Все, что выливается в этих представлениях — есть результат совершенно самостоятельной работы молодежи, выбирающей пьесу, распределяющей в ней роли и берущей на себя выполнение всех обязанностей.

Так и представление «Праздника мира» — первое за этот сезон выступление Студии перед публикой, — явилось совершенно самостоятельным опытом молодежи.

Какие же впечатления принес этот спектакль?.. Прежде всего, неприятно удивляет выбор пьесы. Почему эта мелодраматическая, построенная исключительно на мотивах патологических, — драма, эта «истерика в трех действиях» привлекла внимание исполнителей?

Не на опасный ли путь стали они, обратясь не к вечным проблемам человеческого духа, а лишь к больным его проявлениям? Если ставить эту гауптмановскую вещь, то ведь найдется оправдание и для возобновления какой-нибудь «Истории болезни Пытоева», пьесы, изобилующей клиническим материалом!¹⁵

Должен заметить, что подобный материал вовсе не требует ни углубленных переживаний, ни освобождения от «штампованных приемов игры». Именно актер «штампа» сумеет изобразить эту клинику ярче и сильнее, ибо тут будет простор для всего внешнего.

{24} Молодые исполнители «Праздника мира», конечно, мечтали и в интерпретации картины заболеваний, картины патологической — остаться верными правде подлинных переживаний. Но этого достигнуть им не удалось. Конечно, на их долю выпала задача непосильная.

Добавьте к тому же и самые приемы исполнения: рампы нет, рампа уничтожена. Ничто не отделяет актера от зрителя. Зритель должен сейчас же быть введен в круг переживаний тех, кто сейчас на «сцене».

В первом акте чувствовалось еще общение; со второго оно начало исчезать и к последнему пропало совершенно. Исполнители выпали из тона. Я не скажу, чтобы они были плохи. С обычной точки зрения их судить не следует: можно требовать правдивости переживаний на протяжении очень большого времени — только от людей, совершенно в своем искусстве законченных технически. У молодой Студии такой подготовленности еще нет.

Хорошо, что еще хоть минутами прорывалось и бурлило настоящее молодое чувство; но плохо то, что этому чувству дан был такой дурной исход… Не грешно ли настоящий темперамент тратить на сплошную истерику!..

Мы не хотим разбирать игру каждого участника спектакля в отдельности, — мне кажется, что это и не так нужно. Не этого хотят и сами исполнители. Для них самое важное в том: оставляют ли они впечатление; дает ли весь их спектакль ту радость, которую приносит всегда искусство подлинное?

Нет, впечатления они не дают, не потому, что плохи сами, а потому, что плохо то, на что им пришлось затратить духовные свои силы. Не дает и радости это представление, потому что не из живого родника родилось это произведение…

От Студии мы вправе ждать иных впечатлений. Студия может и должна быть лабораторией творческих сил. Но эти силы пусть будут направлены на живое и мощное!