30. К. Миклашевский Мир как «Турандот» и Мир как «Гадибук» Жизнь искусства. 1923. № 25 (900). 26 июня. С. 5 – 7

Вероятно, многим, видевшим на протяжении двух месяцев оба эти представления, бросилась в глаза бездна, их разделяющая. Положительно загадочно, как это большой режиссер, оставаясь самим собой, мог бескомпромиссно воплотить в двух прекрасных постановках два мира, противоположных и взаимно друг друга исключающих. И содержание, и форма обоих представлений, к которым современный, высоко терпимый зритель отнесся с одинаковым одобрением (что тоже наводит на размышления), представляет полярную противоположность. Гримаса фанатизма и скептическая улыбка, душа Брокена⁶²⁹ и шелковая оболочка от Ламановой, категорическое требование принять все изображаемое, будь то узость и недомыслие, принять с трепетом и без оговорок, и с другой стороны — готовое к услугам, узко актерское, почти лакейское «что вам угодно». «Гадибук» — захватывающее драмодействие; «Турандот» — очаровательный «спектакль». «Гадибук» — прочное химическое соединение, сделанное алхимиком, нашедшим философский камень, соединение из весьма разнородных и частью чуждых нам элементов (архаическая мистика содержания и почти злободневная телесность выполнения, уживающаяся, однако, с великолепным внутренним подъемом, жаргонная пьеса, написанная по-русски и переведенная на мертвый язык, еврейские актеры и нееврейский режиссер). Из полученного вещества не выкинешь ни слова, ни жеста, ни интонации, его {498} не разложишь даже кислотами современного скептического зрителя, который в данном случае сидит, почти отделяясь от стула, и страстно шикает на педантов древнееврейского языка, нашептывающих соседям, пожалуй, вовсе не нужный перевод непонятного текста.

«Турандот» же — типичная смесь, прохладительный напиток, который тут же перед вашими глазами замешивает ловкий бармен и подает вам в прозрачном стаканчике, сдобрив кусочком засушенной итальянской лимонной корки. Театральный стиль взят замечательный, модный, — сама commedia dell’arte, прославленная (в алфавитном порядке) Евреиновым, Крэгом, Мейерхольдом, Миклашевским, Радловым. Автора целых два, тоже замечательных, — Гоцци и Шиллер. Вы сидите, развалившись в кресле, и благодушествуете:

— Совсем мило, талантливо, а главное — не скучно. Скажите только, почему вы еще и Державина вставили?

— Да так, ни почему. Можно вставить Пушкина или Апухтина. Выйдет тоже неплохо, потому [что] мы изобретательны и талантливы.

— Да я только так спросил. Пускай будет Державин. А почему при появлении принцессы вальс Шопена и пластика a la Дункан?

— Опять-таки, совсем необязательно. Сегодня Шопен и Дункан, а завтра, может быть, вставим Дебюсси и биомеханику.

— Очень, очень мило. И стильно, и модно!

Современный человек, по-видимому, находится на грани двух эпох. Отъехав от одного постоялого двора и не доехав до другого, он сознает свое положение путешественника и любит совершать экскурсии: от египетских пирамид до американских небоскребов, с точки зрения времени, и от египетских пирамид до американских небоскребов, с точки зрения пространства. Испробовав всякие способы передвижения, он охотно испытывает и тряскую иноходь Росинанта и дробную поступь осла, следует признать, что это проделывать довольно трудно.

И не только трудно, но и противоестественно. Нельзя поклоняться богу и мамоне. Если Сервантес и создал одновременно Кихота и Пансу, то всякому ясно, в какую сторону направлено пламя его души. В итальянской комедии, наоборот — есть шуты, развенчивающие всякую страсть, все равняющие на интерес утробы, и есть персонажи, одержимые страстями, но безусловно главенствует первый элемент, а «одержимые» представлены лишь как пародия (неистовый капитан, умствующий доктор, влюбленный старик, сами любовники, умеющие любить только красивыми фразами и влюбленности которых только и хватает, что на поддержание любовной интриги комедии).

Эту-то основу уравновешенной латинской расы, предпочитающей видеть во всем лишь оболочку, почти забаву, и сумел выявить Вахтангов в «Турандот». И вдруг, почти рядом, так же удается вся напряженность страстного иудаизма, всегда ко всему относящегося жарко и ярко, будь то спасение родной дочери или продажа вагона щетины. Вспоминается подобный же контраст между иудеем Шейлоком и окружающей его итальянщиной «Венецианского купца», действие которого так интуитивно удачно Шекспир поместил именно в Италию. Жуткое беспристрастие огромного Шекспира никогда не удается сохранить при постановке. Выходит или «бей жидов», или титанический Шейлок, которого кусают какие-то комары и который «имел право» спросить фунт человеческого мяса в уплату за три тысячи дукатов, ибо в эти дукаты он — Шейлок вкладывал всю огромную страсть своей иудейской натуры.

Так и в «Гадибуке» не знаменателен и нам не интересен узкий фанатизм еврейских поверий, но нас волнует созерцание какой-то общины людей, которые, все что хотите, только не скептики, которые имеют какие-то убеждения и одержимы страстями. Нас волнует община артистов, чем-то, к счастью, {499} все-таки «одержимых», умеющих оживить мертвый и непонятный нам язык, умеющих в быстром темпе брать крутые подъемы, совершенно естественно от говорка переходить на декламацию, воспринимаемую нами как нечто совершенно необходимое, и еще более естественно, от декламации переходящих на пение, умеющих от жаргонной жестикуляции плавно и незаметно переходить на танец, в котором уживается исступленность дервиша с дисциплиной строгого ритма.

Если, выходя из театра после «Гадибук», вспомнить про «Принцессу Турандот», которая нам доставила столько невинного удовольствия, становится, однако, немного стыдно, и, пожалуй, не без основания. Стиль «Турандот», как и весь стиль commedia dell’arte, есть завершение пройденного пути. Точка, поставленная после дожившей дни усталой и изъеденной скепсисом эпохи. «Гадибук» же намекает на будущее, на то, что победит убежденность и одержимость, солидарность и дисциплина единодушно настроенного общества.

В заключение, pro equile suo¹: десять лет назад я имел несчастие написать научный труд о commedia dell’arte, и это обстоятельство легло тяжким клеймом на всю мою жизнь. Всякий знает, что в моей конюшне стоит осел. И не подумает никто, что я, может быть, в тиши ночей мечтаю о совсем другом животном. А приехала «Габима», и удалось хоть на чужом Росинанте прокатиться. Как тут не быть благодарным!