16. Самуил Марголин Фантазия о неповторимом спектакле Театр и музыка. 1922. № 10. 5 дек. С. 158 – 160

Кто сказал, что у спектакля может быть юбилейная дата, что у спектакля есть давность, календарь и летоисчисление?

Кто вообразил, что «Принцесса Турандот» повторялась сто раз и «Чудо св. Антония» двести раз? Какая близорукость и рассеянность и какое верхоглядство!

Нет, спектакль, если он спектакль, если он отдан театру и если он сам — театр, никогда не повторяется, живет один раз, рождается в первом акте и умирает в последнем. У спектакля только одно рождение и только одна смерть! И в свою неповторимую жизнь спектакль загорается страстями и сжигает эти страсти дотла, разбрасывает все искры своей жизнерадостности и последними силами борется со своей трагической судьбой.

У спектакля много романов и только одна любовь, много неприятностей и только одно страдание, много привязанностей и только одно увлечение, много сюрпризов и только одна радость. Спектакль мечтает о бессмертии, но всецело принадлежит смерти! Спектакль верит в органическое развитие своей жизни в небытии, а на самом деле лишен даже загробного бытия.

Как же успеть спектаклю в эту одну свою жизнь — изжить все страсти и зажить со всем вдохновением, любить, скорбеть, улыбаться, радоваться, нападать на недругов и защищаться от ураганов, — до предельности в беспредельных стихиях, до конца, до конца, до конца!

О, как бы успеть ощутить спектаклю — за одну только жизнь — безгранное, бездонное и бесконечное мира со всей глубиной, и как бы испить всю чашу возможностей, случайностей, происшествий, вероятностей, предчувствий и предвидений — до последнего своего глотка. Торопись, спектакль, жить по-настоящему, жить вовсю, жить необычайно, жить гениально, жить, не пожалев ни одним помыслом об упущенном миге в твоей жизни, жить, захлебываясь полнотой своей жизни!

… Ибо твоя жизнь — неповторимая жизнь!

{476} Кто видел сотый спектакль «Принцесса Турандот» и двухсотый — «Чудо св. Антония»?

Пусть только признается в этом, и я назову его — чудаком, не видящим дальше воробьиного носа.

Или, вы все сами — зрители «Турандот» и «Антония», не скажете ему об его непростительном заблуждении, и именно в день сотого представления «Турандот» и двухсотого «Антония». Ибо вы все отлично знаете, что числа принадлежат арифметике театральных афиш, театру же — единственное число — единица.

Сто раз рожденная «Турандот», двести раз совершающий свое чудо св. Антоний — и в свои мнимо юбилейные дни — рождались впервые.

Ведь каждый спектакль о «Турандот» и об «Антонии» — другой спектакль, не ведающий, ни о своем предшественнике, ни о своем преемнике. Никогда этот спектакль, срепетованный и сработанный, не репетировался и не работался, и уж, конечно, никогда не повторялся.

Спектакль рождается в момент спектакля неожиданно и наивно.

Никто не читал сценария к его действию, ни у кого не может быть либретто к его событиям, и никогда не было его драматурга на свете. Спектакль импровизируется, как творческая жизнь.

И у спектакля, ясное дело, нет ни пьес, ни репетиций, ни монтировок, ни повторений, одни неожиданности.

… Или кого-нибудь все же смущает, что на театральной афише значится цифра спектакля, и что хроника молвы сообщила о неисчислимости репетиций, и что на программе обозначены имена и автора, и даже переводчика. Нет, и цифры афиш, и хроника пересудов, и самая программа… мираж!.. фантасмагория!.. неправда!

Эй, вы, зрители, никогда не читайте афиш, не прислушивайтесь к шепоту стоустых хроникеров, и не покупайте программ у капельдинеров, подкарауливающих вас со своими лживыми листками!

У спектакля единственная правда, в том, что его никогда еще не было, что он есть лишь в час своего действия — и, что больше его никогда не будет! Неправда, что вы могли видеть дважды или трижды один и тот же спектакль. Об этом вам рассказало лишь ваше больное воображение! Ибо на самом деле вы видели два или три совершенно разных спектакля, по недоразумению, может быть, крещеных одним именем.

Неужели же актрисы и актеры могли бы повторять чьи-то роли, срепетованные только для того, чтобы в них не сбиться на спектакле? Неужели же актрисы и актеры могли бы говорить чужими словами и подчиняться чьей бы то ни было воле в театре? Никогда этого не было и никогда этого не будет!

Ежедневно, неожиданно капризами фантазии актеров театра рождается в театре спектакль.

В театре ведь каждый день — премьера, и только слепые и глухие к творчеству театра не догадываются об этом.

* * *

Кто репетирует свои страсти в жизни?

Никто!.. Или иначе его страсти были бы подлинными страстями? Кто повторяет свои катастрофы, свои события и свои нечаянные радости в жизни? Никто!.. Или иначе его катастрофы, события и нечаянные радости были бы стихийны?..

Отчего же вы вообразили, что театр может что-то репетировать и нечто повторять? Нет, театр и на репетиции, и на спектакле — каждый раз рождает новую страсть и иное потрясение.

Театр — импровизация! Известного в театре не бывает — лишь предчувствуемое, найденного театр не знает, лишь отгаданное. И режиссер — только астроном, предвидящий млечные пути звезд на небе, где поселился театр.

{477} Кто смотрел больше одного раза один спектакль в «Принцессе Турандот», в «Чуде св. Антония»? Никто!.. Ибо двумя именами крещены Вахтанговым спектакли третьестудийцев, но триста разных спектаклей рождалось в этом театре. Ни один из спектаклей не может быть похожим на другой. И тот, кто пропустил один из спектаклей, лишился какой бы то ни было возможности увидеть его, когда бы то ни было, вновь. Вахтангов заразил театр — неповторимым спектаклем.

Вахтангов убил возможность повторять или репетировать оттого, что сообщил чудесную вероятность — импровизировать.

И репетиции, и спектакли — лишь итог импровизаций. Через импровизацию четырех масок: Панталоне, Тартальи, Труффальдино и Бригеллы импровизируется театр каждый раз, как только взвивается занавес, и зовет к импровизации за собой весь театр эпохи.