{464} 10. Василий Каменский «Турандот» Третья студия Московского Художественного театра Наш журнал. 1922. № 2. 15 марта. С. 10

28 февраля под прожекторами глаз Луначарского, Станиславского и всей богемы состоялась торжественная генеральная репетиция «Турандот».

Виновник торжества Евгений Вахтангов не присутствовал по болезни, и это печальное обстоятельство омрачало общее театральное событие.

Спектакль этот — открытие весны 1922 года.

Браво, Вахтангов и его режиссеры: Котлубай, Захава, Завадский!

Браво, Нивинский — давший щедрую расцветность в плане гармонической конструкции!

Браво музыке на гребешках Сизова и Козловского в исполнении оркестра — школы Студии!

И дамским платьям Ламановой браво.

И бесконечное брависсимо всем действующим лицам от Альтоума до очаровательных слуг просцениума.

Воистину — изумительный спектакль, вселяющий в сердца зрителей весеннюю бодрость и звонкость вдруг прилетевших птиц.

Моментами хочется самому снять ботинки, расстегнуть ворот и на секунду вбежать к актерам на сценическую площадку и что-нибудь крикнуть публике острое, сияющее.

В своей пьесе «Здесь славят разум» (что репетируется теперь у Корша)⁵⁹⁵ я называю театр — «детской человечества».

И здесь у Вахтангова на «Турандот» я понял до чудесности все сотворческое обаяние этой «детской человечества», где актеры — сознательно играя в наивность — этим самым раскрывают глубинную сущность назначения театра как театра.

Красавец Завадский — Калаф и красавица Мансурова — Турандот, Орочко — Адельма, Ремизова — Зелима — живые цветы из сказки Гоцци.

Остроумные маски: Щукин, Кудрявцев, Симонов, Глазунов — ирония сказки Гоцци.

Басов — Альтоум, Ляуданская — Скирина, Толчанов — Барах, Захава — Тимур, Миронов — Измаил — прекрасны, насыщены, ритмичны.

Заключительная сцена — венчание — есть венчание спектакля.

И будь иные обстоятельства — я знаю, что Вахтангов под занавес распорядился бы довершением постановки: например, очаровательные слуги просцениума могли бы весь Китайский Двор и нас — зрителей — обнести бокалами с вином солнцевеющих дней, чтобы хоть каплю дольше в нас держалось опьянение искусством театра молодости.

И главное — чтобы помнили мы, что ради высших достижений идем в театр и обязаны уйти обвеянные счастьем, сотканным для нас — пришедших, а о недостатках забудем, умолчим. Пусть безраздельно здравствует весна 1922 года. Надо жить без берегов.

{465} 11. С. Фрид «Турандот»596 Наш журнал. 1922. № 2. 15 марта. С. 11

Есть пьесы и пьесы. Пьесы драматические, комические, трагические, фантастические, пьесы, требующие своего зрителя, своего постановщика и свою специальную труппу.

Но есть и такие произведения искусства, которые звучат всегда, как импровизации. И счастье этих импровизаций в том, что они находят своего постановщика, своего режиссера. Кто выдумал, что «Турандот» — это сказка графа Карло Гоцци. Ничуть не бывало, «Турандот» — это сказка сочинения Константина Станиславского, когда ему было 19 лет, и, чтобы скрыть свое преображение, маститый Константин Сергеевич передал все права на эту сказку графу Карло Гоцци.

У Верхарна мы встречаем утверждение, что:

«Есть несказанные мысли,

И вместо меня их расскажет иной».

Вот так мог бы воскликнуть о себе Карло Гоцци. У этого писателя сказка «Турандот» не овеяна никакими весенними ветрами, есть только изумляющая своим сюжетом новелла, разделенная на диалоги. Но это не все, и молодой Константин Вахтангов или точнее Евгений Вахтангов (это одно и то же) озарил сказку безбрежной голубиностью небес, запахами цветов и живой манифестацией молодости.

У «Турандот» в ее постановке нет тайн, вся она выявлена наружу. Вот один за другим выходят артисты в зрительный зал за занавес, знакомятся, утверждают, что впервые лишь многие из них играют на сцене, другие — второй раз, третьи — третий раз…

— А вот я, — заявляет Завадский, — играл уже в «Чуде святого Антония».

И все они убеждены, что публика поверила им и отнесется снисходительно к их затее.

Безудержной, веселой молодостью веет от приемов Вахтангова, вдохновившего эту молодежь на прекрасный спектакль. Если некоторые из критиков станут убеждать меня своими рецензиями, что «Турандот» — новое достижение Вахтангова, то я этому не поверю. «Турандот» — это забава великого таланта чудесного мастера, встречающего весну на несколько месяцев раньше, чем это полагается даже театральным календарем. Достижения Вахтангова не в том, что «через пять минут Китаем» преобразовывается вся сцена, и что декорации в многоцветных тонах возникают пред глазами зрителей так же просто, как и ассоциация фраков с разноцветными полотнами и лентами.

А вот в том, что в оркестр введены им гребешки, в той выдумке, которой так изумительно богат этот страстный постановщик. Некоторые критики упрекают Вахтангова в детализации, в том, что он распыляет огромного значения явления на тысячи мелочей и создает таким путем зрительный реализм, как например: вид синагоги в «Гадибуке», где предусмотрено и предугадано все, что хотел бы и мог бы видеть знаток синагогального уюта. Пусть так.

Но гребешки в оркестре? Этого не выдумывал до сих пор никто, кроме моего шестилетнего Гриши, который на таком инструменте исполняет «Ну попалась птичка, стой», «У курочки желтый хвостик», «Чижик» и другое. И я не обидел Вахтангова тем, что его вымысел возвысился до вымысла Гриши. В этом — все цветение таланта его.

Некоторые из критиков сердятся за отсебятины, отпускаемые Панталоне и Тартальей, вплоть до цитаты «Фарабанста» — Василия Каменского. Это не стильно, не соответствует {466} гоцциевской манере письма и эпохе. Но ведь «Турандот», как мы условились выше, это сплошная отсебятина Вахтангова, ни с чем традиционным не связанная, не зависящая ни от каких условностей стиля, времени, манеры. Если бы в момент разрешения влюбленным в Турандот принцем трех загадок вся зала вместе с артистами запела бы «Gaudeamus igitur», — то, ей Богу, я не удивился бы, ибо я был так искренно заинтригован благополучным исходом этой пытки, я так не хотел, чтобы Завадский из-за талантливой взбалмошной Мансуровой потерял свою голову, что я облегченно вздохнул, когда услыхал, как молодецки принц разрешил задачу.

Об исполнителях… Но, что об них говорить. Им поверил Вахтангов, а Вахтангову — Станиславский, а Станиславскому — верим мы все, и согласные, и несогласные с ним, так же как мы верим в то, что лимон — это все-таки фрукт, а не…

Вы знаете, что я хотел сказать.

В спектакле все чудесно. И посмотрев «Турандот», я верю растаявшему снегу, прилету птиц и грядущей весне, ибо она уже началась на Арбате в особняке Берга.