{454} 5. Эм. Бескин «Турандот» на Арбате Театральная Москва. 1922. № 30. 7 – 12 марта. С. 8 – 10

«Fiabesque»⁵⁷¹ Карло Гоцци, причудливо сочетая фантастику сказки с юмором и гротескным пафосом, были последней, предзакатной вспышкой комедии масок в Италии. Гольдони уже подводил итог театру импровизации, национальной итальянской commedia dell’arte и с одобрения самого автора «Гамбургской драматургии»⁵⁷² доказывал преимущества «комедии предумышленной»⁵⁷³. И скучная Италия XVIII века, Италия времен упадка, Италия, где cavalieri servente¹ чинно танцевали менуэт, а аббаты сочиняли сонеты, вдруг озарилась еще раз, последний раз, шутками, смехом и песнями Арлекина и Панталоне. Это был поединок ликвидатора Гольдони, предпочитавшего французские образцы и немецкую теорию литературной драмы, и — «верного венецианца» Карло Гоцци, сумевшего вдохновить последнюю труппу «комедии масок», управляемую знаменитым арлекином Сакки. Наивная итальянская сказка «Любовь к трем апельсинам»⁵⁷⁴ внезапно превратилась в руках Гоцци и Сакки в блестящий клинок шпаги, которым они защищали свою арлекинаду, свои маски, свои песни и пляски, свое чудесное кружево импровизации, всю эту яркую ватагу комедиантов, залитую ярким солнцем благодатной Италии. Пестрая, точно отражавшая мозаику Венеции, фантастика Гоцци как будто напоила эту «лебединую песню» масок смутным предчувствием грядущих фантасмагорий Гофмана и бросила заклинание Арлекину, Коломбине, Панталоне, Труффальдино, Тарталье, Бригелле, Смеральдине — не поддаваться «литературе» Гольдони, не уходить из родного «балагана» театральных масок.

Этот спор «литературы» и «балагана» волнует нас и сейчас. Гольдони победил. Театр масок умер. Театр литературной драмы еще жив.

* * *

Попытку воскресить Гоцци сделала Третья студия Художественного театра.

Ясно — методов два. Либо музейно реконструировать театр масок, скопировать его «натуру», как, вероятно, сделала бы метрополия — театр в Камергерском, либо осовременить китайскую сказку Гоцци, то есть претворить ее в театре наших дней, театре наших восприятий.

Молодая Студия на первый путь не встала. И совершенно правильно. Театр — не архивные раскопки.

Но мало еще — решить осовременить. Как осовременить, сохранив основной стиль, музыку Гоцци? Самое опасное искушение — прикоснуться к старым итальянским маскам скальпелем психологизма. Это — смерть. В этом основное различие двух театров: там — маска, у нас — психология, характер. Психология — Гольдони, маска — Гоцци.

Студия в целом как будто решила не «переживать», не мотивировать психологически, а буффонить, шутить, иронизировать, но… Но все же она — дочь Художественного театра и продолжает «чтить родителей», а посему Калаф — Завадский «переживал», ох, как страдал от «несчастной любви» к жестокой Турандот. И как все это было «галантно», во фраке, томно, сладко. Тоном — Качалов⁵⁷⁵, жестом — Церетелли⁵⁷⁶. А в целом — Абрикосов⁵⁷⁷. Неужели уж так современен в условиях нашего времени фрак, и вся эта барская салонность. Ни к бурному темпераменту самой {455} сказки Гоцци, ни к «дням нашей жизни» оно не пристало и создавало впечатление фальши, которой никакой шуткой оправдать нельзя было. Тяжелый и грубый диссонанс.

Так же салонно трактована и Турандот. «Очаровательно» кокетничающая и капризничающая барышня в коротком платьице. Но Турандот? Турандот? Женщина — загадка, взгляда которой не выдерживают мужчины. Эта легенда, эта итальянская сказка, народное предание, оправленное в раму commedia dell’arte и… ничем не оправдываемый стиль «малаховского флирта».

Рядом Адельма одета по всей строгости в татарский костюм. Почему тогда Турандот наряжена по «венскому шику»?

От Зелимы так и прет бытовым Островским, а мать ее (Ляуданская) — очаровательно сделанная гротескная фигура. Еще прекраснее буффонные персонажи — Щукин — Тарталья и король.

В целом театр хотел, видимо, взять «Турандот» под углом иронической шутки, гротеска и отказаться от психологизма. Последнее правильно, но первое не вышло. В спектакле нет стиля. Это капустник на тему «Принцессы Турандот». Один акт — еще туда-сюда. Пошутили и ладно. Но когда капустничают четыре акта и когда даже сквозь это бессмысленное «сатириконство»⁵⁷⁸ нет‑нет проглянет Гоцци и заинтересует, берет досада и тянет к ароматным страницам подлинника в действительно современной художественно-сценической транскрипции этой венецианской сказки.

Площадка и декоративные панно мертвы, статичны и «уютны» сладенькой будуарной «красивостью». Конструктивизм какой-то багетный, только обрамляющий.

Если в «Чуде св. Антония» как будто намечался отход от натуралистических позиций Художественного театра, то в «Принцессе Турандот» Студия полностью «возвращается в лоно». Новая форма еще ничего не означает, пока она — имитация из старого материала. Она подделка. Как бумажная роза, она пахнет только… клеем.

«Клею», работы на спектакле масса. Но весь он — трюк, а не художественный организм. Я думаю, правильнее даже сказать — «Принцессы Турандот» и не было. Был капустник, разделали венецианского графа Карло Гоцци под орех. Повеселились. И всего.

* * *

О современности лучше и не говорить… Если под современностью понимать оперетту, уютный барский особняк, много душистого мыла, тихую скользящую поступь, coquetterie¹ «шикарных» женщин и «шикарных» мужчин, пестроту универсального магазина «культурного» европейского центра, маскарад самого «хорошего», самого «настоящего» общества, Турандот на файв‑о‑клоке, Турандот на рауте, тогда это современно… Но если современность — клокотание великих страстей, динамика титанических сдвигов, диктующая какое-то prestissimo² сценических чувств и форм, неприятие стиля покоя и слащавости «вчера» во имя нового «завтра» — тогда «Турандот» в Третьей студии припахивает какой-то иронией к этому «завтра», дипломатической шуткой над «сегодня» и искренней тягой к «вчера».

Биографы Гоцци рассказывают, что после крушения commedia dell’arte в Венеции всеми забытый автор «Принцессы Турандот» еще долго бродил одинокий по площадям Венеции, везде, где собирался народ, гондольеры, уличные торговцы, скрипачи и певцы, и искал своих масок, своих Арлекинов и Коломбин. Если бы тень венецианского сказочника могла увидеть, во что обратилась его «принцесса», его «Турандот», его сказка на Арбате, № 26.

{456} 6. О. Б<люм> Письмо о «Турандот» Театральная Москва. 1922. № 30. 7 – 12 марта. С. 10 – 11

Вы угадали, дорогой друг: я — против. Подводя итог тому, что я унес с собою после премьеры, я вижу, что ореховой скорлупки было бы достаточно для того, чтобы уместить все так называемое «положительное». А чувство недовольства растет все больше и больше. И, поверьте, что во мне вовсе не говорит извечная злобность критикана, то, что немцы называют Nörgelei³.

О, нет! Кругом теперь ночь, молчит жужжанье банальности, мир открывает свои подлинные черты, и не слышно шума ротационной машины. Все хотелось бы принять и все благословить. И каждая крупица радости, которую принес бы окрыленный миг, была бы встречена, как гроздь винограда в безводной пустыне.

Но нет радости в этом искусстве. На дне его горечь, чахлость, анемичность. Это — бумажные цветы. Это — не жизнь, а литература. Не фантазия, а выдумки. Это — вдохновение стреножено рационализмом. И три часа, которые мы провели на этой пьесе, навсегда ушли из нашей жизни, ничего ей не дав, не вызвав эхо, которое зазвучало бы впоследствии.

Конечно, заманчива мысль воскресить сейчас комедию дель арте, преломить ее в призме современности. И было несколько смешных моментов: когда вели беседу превосходный Тарталья и Панталоне в первом акте, когда выходил с «Известиями» в руках Альтоум в третьем, вообще, когда действовали маски. Но разве две‑три изюминки спасают плохо выпеченный хлеб? Неужели нам не ясно, что весь спектакль страшно тяжеловесен, что он слишком громоздок для шутки, что его остроумие выдыхается уже к концу первой картины и что все последующее есть уже чисто механическое продолжение?

Комедия дель арте достигала громадных результатов простейшими средствами, ее намеки открывали необозримую перспективу. А здесь пришлось воздвигать гигантские сооружения для того, чтобы в результате вызвать снисходительную усмешку и очутиться в тупике.

Сценарий Гоцци превосходен. (Шиллер его испортил немецкой основательностью. Третья студия прекрасно сделала, обратившись к подлиннику.) Но что дает этот сценарий? На фоне шуточного Китая — вечную сказку влюбленности. Посреди гротеска и шаржированного быта — страстный пафос пола, единоборство женщины и мужчины, сплетение двух воль, предчувствие какой-то космической грозы в грациозном лепете комических персонажей. А что мы видели на этом спектакле? Дайте мне написать все, что я думаю: нам рассказали пошловатый анекдот, ради которого не стоило сидеть в театре три долгих часа. В ту минуту, когда всё, решительно всё нам захотели представить в виде шутки, в образе актерского самоперсифляжа⁵⁷⁹, фабула Гоцци сократилась до размеров незатейливой миниатюры. Но ее надо было в таком случае издавать не «ин фолио», а в шестнадцатую долю листа, разрабатывать не три часа, а двадцать минут…

Положите руку на сердце и скажите мне откровенно: разве вы могли поверить этой Турандот, ее честолюбию, ее жестокости, ее уму? Ведь это была придурковатая девица {457} из Замоскворечья, которая просто с жиру бесилась. А этот Калаф? Ведь он неврастеник, декадент, может быть, даже кокаинист. Мне он все время напоминал принца из «Старого Гейдельберга»⁵⁸⁰. Его зеленая чалма смахивала на шапочку немецких буршей, его костюм поверх фрака напоминал наряды их корпораций, его прыжки, походка, жесты целиком вместились бы в какой-нибудь сентиментальной комедии Феликса Филиппи⁵⁸¹ или Германа Зудермана⁵⁸².

А общий тон спектакля? Манифестация дурного вкуса. Декоративно нам хотели дать какой-то сказочный фон, увлечь в какие-то нездешние края. Но на таком фоне каким ужасным диссонансом звучали эти интонации из Островского и Чехова, эта купеческая простоватость диалогов, эта необыкновенная прозаичность душ. Нам показывали «красивые» уголки, мягкий голубой свет алькова, приятные краски нарядов. Но люди, двигавшиеся посреди этой нарочитой, бутафорской красивости, ни разу — вы слышите, ни разу в продолжение всего спектакля — не обнаружили ни малейшей человечности, ни разу не заинтересовали нас своей судьбой или своим искусством. Поистине: какая это была роскошная нищета.

Я мог бы высказать вам еще очень много технических соображений. Указать на срывающиеся голоса, унылое однообразие движений, тягучую размеренность темпа, механический эклектизм стилей, в котором то флейта слышалась, то будто фортепьяно⁵⁸³. Но ведь я не пишу рецензии. Мне только хочется поделиться с вами тем общим впечатлением, которое оставил на мне спектакль.

Говорят, к нему долго готовились, и видно, что в него вложено много любви, старательности, изобретательности. И мне грустно. Я вижу, что все дороги в аду этой непродуктивности, действительно, вымощены благими намерениями. Это искусство не имеет, что сказать. Оно, в конечном счете — импотентно. И результат всех этих шуток, острот, красивых световых эффектов и приятных декораций — меланхолия. Над всем этим все-таки веяние смерти. У Гоцци была страсть, здоровый заразительный смех, первобытный голос натуры. Когда-нибудь это все снова вернется театру, человечество вновь обретет свою душу, вытравленную машиной, и если нам с вами суждено дожить до этого счастливого времени, то нам придется признать, что вовсе не так уже придирчива была вечная «оппозиция» преданного вам О. Б.