{448} 1. Василий Каменский Подвал поэта Из дневника Театральная Москва. 1922. № 24. 24 – 29 янв. С. 10

После «Сакунталы» Камерный театр справлял 23‑го декабря 7‑ю годовщину существования. Перед ужином присутствовавшая в числе гостей А. В. Нежданова изумила всех своим колоратурным совершенством, исполнив ряд новых вещей Голованова, под его же аккомпанемент⁵⁶¹. Чудесно было, весело, искристо.

Коонен — моя любимейшая актриса на свете. Какой дивной, сказочной принцессой Мейран она сияла в «Стеньке Разине»⁵⁶². Чудесница без берегов А. Г. Коонен.

Новый 1922 год встречал в Третьей студии МХТ у Е. Б. Вахтангова на черновой генеральной репетиции «Турандот», которая началась в 2 часа ночи, а кончилась в 6 часов утра⁵⁶³. Сидел вместе с Мишей Чеховым. Смотрели, радовались, удивлялись. Вахтангов шагает во всю: каждая новая постановка — новое завоевание. «Турандот» наделает шуму, если только ярая смелость «деляртизма» не будет подавлена из «высших соображений» Евгения Константиновича Вахтангова («художественного сына» Станиславского Константина Сергеевича). Во всяком случае, «Турандот» поставлена так мастерски и затейливо, что нестерпимо хочется смотреть еще и еще. И это желание смотреть еще — в плане постановки Вахтангова, так как каждый спектакль должен видоизменяться…

В этом секрет вечной молодости «Турандот». Великолепны: Мансурова, Орочко, Завадский, Захава, Щукин, Басов, Кудрявцев, Симонов, Глазунов, Толчанов, Ляуданская. Приятно отметить, что в Третьей студии МХТ появились настоящие актеры. В легкий час.

По «Турандот» можно заключить, что моя новая пьеса «Лестница на небо» в надежном месте⁵⁶⁴. Да.

Могу спать спокойно, тем более теперь, когда весь сезон мне «прообещали» поставить.

И я ждал, ждал, ждал.

Жизнь драматурга — загадочная жизнь. Сосет тоска по постановкам… Так и хочется бегать за кулисы на репетиции, хочется почувствовать себя взволнованным в авторской ложе на своей премьере, хочется читать рецензии критиков, критиков и критиков.

И я жду, жду, жду.

Жизнь драматурга — беспокойная жизнь.

Охх…

2. Самуил Марголин Игра страстями Экран. 1922. № 23. 1 – 7 марта. С. 4 – 5

Ты вновь живешь, Карло Гоцци, старый итальянский граф, мечтательный чудак в черном платье и широкополой шляпе. Твой театр — через века живет вновь, и твои сказки чудес снова пленяют с кривой театральной площадки.

Это не театр «Сан Самуэле»⁵⁶⁵, и доселе наглухо заколоченный около площади Св. Марка, это не Венеция, не век масок, а, представь себе, фантаст Гоцци: театр-студия в России, в Москве, в 1922 г.

{449} И у тебя снова окопался твой верный Сакки, и твоя лукаво-игривая муза Теодора Риччи⁵⁶⁶. Что из того, что на этот раз Теодора Риччи носит имя одной из твоих сказок — «Принцесса Турандот», и что она пришла, как душа театра, утеряв личину единой женщины?

Но твой Сакки все такой же, задорный и вдохновенный импровизатор в театре масок, и его молодая труппа — вся к твоим услугам и для неистовых битв со всеми Гольдони, какие еще попадаются на пути твоего театра.

Только теперь — ты выбиваешь из седла Гольдони всюду, где он лишь появляется, поле брани принадлежит тебе, и будущее театра за тобою.

Понадобилось два с лишним века, чтобы тебя оценили как новатора и твои театральные идеи восприняли как догмы. Но на этот раз сражение с Гольдони — достаточно горячее, и появится ли у него охота к сопротивлению и защите своих театральных подмостков?

Нет, долой из театра уравновешенную застенчивость и кроткий покой!

Пламенный театр игры страстями идет на смену.

Играйте в нем все, увлекайтесь чудесами, верьте всему, любите в нем всех, заражайтесь его отвагой и заражайте тех, кто еще в нем не был, буйной жизнерадостностью театра. Неужели кто-нибудь из вас согласен жить только раз и только за самого себя?

Неужели у вас нет желания быть всегда и жить за нескольких?

Идите в театр Гоцци и Сакки, и каждый из вас порознь или все вместе, будь то меланхолики, сангвиники, оптимисты и пессимисты, страдальцы и счастливые, — все… почувствуют кровь, ритм, темп своей эпохи.

Да, каждый лабазник, профессор, рабочий, воин, мещанин, романтик, кто бы он ни был, пожелает жить втрое, всемеро, вдевятеро, жить до конца, жить захлебываясь, жить вовсю, жить солнечно в этом театре.

И каждый захочет играть образы и страсти, любить, если он ненавидит, и ненавидеть, если любит, восторгаться тем, чего не знал до сих пор, и разочаровываться в том, чем жил прежде. Быть вождем, героем, трибуном, амазонкой, пиратом, герольдом, рыцарем, трубадуром, — но актером или актрисой — раньше всего.

Никаких сомнений, никаких колебаний, раздумий, никаких тайн — не существует в природе, ни на земле, ни в преисподней, ни на небесах.

Все ясно, открыто, откровенно во вселенной — в театре Сакки и Гоцци.

И разве ограничивается искусство этого театра искусством актеров: одеться в ритм, задрапироваться в ткани, загримировать свои лица и повесить декорации-плащи на глазах у вас всех, перед открытым занавесом?

Нет, как бы мастерски красиво здесь ни облачались в карнавальные шали и как бы ритмично ни играли ими в воздухе, насыщая игрой красок все вокруг себя, как бы четко и быстро ни подвешивали к цирковым блокам прихотливые занавесы, все это только прелюд к чему-то большему.

Перед открытым занавесом здесь играют подлинными человеческими страстями.

Все страсти — какими лишь живут на земле — извлекаются из сердца и подбрасываются ввысь вместе с театральными плащами.

Ведь вы все догадались, что здесь карнавал красок — лишь хитрая завеса карнавала страстей.

Любовь Калафа, месть и гнев Адельмы, любопытство Зелимы, лихоимство Бригеллы, капризное лукавство принцессы Турандот — словом, все страсти — играют в искусных руках актеров-жонглеров, летят, останавливаются в своем полете… О, какое это трудное и царственное искусство!

* * *

Играют страстями там, где их переживают дотла, но и где, вместе с тем, в своих {450} отношениях к ним сохраняют внутреннюю иронию сердца.

Играют от щедрости стихий, наделивших избытком сил и возможностей, играют оттого, что испытана цена страстей, и все они восприняты как самая острая игра из всех игр.

Играют страстями лишь в театре Сакки, где заставляют верить во все, — но оттого ли, что нельзя верить ничему?

Жизнь — только иллюзия иллюзий, театр раскрывает это всем.

Там, где в жизни — тайны, в театре одни откровения, где в жизни — загадки, в театре отгадки. И кто же это осмелится закрыть занавесом подмостки театра, на которых обнажаются страсти и развенчиваются даже мистерии?

Эй, кто там, у канатов, у колосников, у выключателей! Раздвинуть все занавесы, осветить рампу, всю сцену, весь зал, открыть кулисы!

Это в жизни надо что-то скрывать и прятать, утаивать и охранять от враждебного глаза, чтобы жизнь, Боже сохрани, не показалась уродливой и лишенной игры тайн и откровений, в театре же, где все игра, где все в откровении, и именно оттого, что откровение — таинственно, только и должно все оголять, открывать.

* * *

Ах, Гольдони, искусный комедиант и драматург, быть может — романтик в жизни, но, наверное, прозаик в театре, что же тебе еще останется в удел, если жизнь будет ограблена театром Сакки, а все химеры, все фантасмагории, все фантазии, все утопии, все желания и все страсти — поселятся на сцене?

Не затоскуй, Гольдони, после твоего длительного владычества в театре — теперь тебе придется заняться мемуарами.

А Карло Гоцци сегодня будет коронован в театре своим визирем и канцлером творческим Сакки.

И театр узнает, что в нем играют философы-актеры и актеры-философы, играющие не самые образы, а свои современные отношения к образам.

Разве это мешает актерам Сакки оставаться непосредственными, сохранять свое опьянение жизнью? Нисколько! Нигде не умеют оставаться в такой степени энтузиастами, как в театре Сакки. Но что же поделаешь, если театр Сакки засматривается на весь мир с любовью, но и с усмешкой, с восторгом, но и с иронией, как театр, проницательно разгадывающий всех, даже вас, остающихся скептиками в его театре?

* * *

Кто же он — этот замечательный Сакки, всегда игравший Труффальдино, а мною понятый как Тарталья?

У него ум Скаррона, язвительный и строгий, не боящийся ничего и никого и знающий силу своего сарказма в театре, который и для него иногда — лишь «комический роман».

У него взгляд Вольтера, пытливый, вонзающийся, выбирающий жертвы для иронии, беспощадный, злой, но отчего-то — и кто скажет отчего — влюбляющий в себя так, будто бы он источал лучи милосердия.

Для Сакки бытие — фантастика, небытие — гротеск, явь — мудрость, сон — кошмар. И от всех снов он ищет исхода в бытие, вывернув бытие наизнанку и исследовав его до дна.

Вот оттого, что он так зорок, он узнал, что лучшие мечты осуществляются в жизни и что театр ждет их фантастической сущности, которая оказывается реальной.

Все перепутано в этом мире, сплетено из противоречий, но свито из чудес.

И главное, никто еще не подозревает об этих исполинских чудесах земли как о заповедных кладах, рассеянных в пространстве.

Театр Сакки, торопись уловить чудеса земли и разобраться в противоречиях между явью и сном, бытием и небытием, реальным {451} и не реальным, фантастикой, гротеском, началом и концом театра.

Вдохновенный Сакки в гриме одиноко-мрачного Текльтона, одиноко-насмешливого, но несчастливого Фрэзера, в гриме шута «Двенадцатой ночи» и со своим собственным острым лицом и воспаленными глазами, через «Чудо св. Антония» — «Меж двух миров» («Гадибук») — ты ведешь за собой театр современности ко всем чудесам.