{415} 87. Ю. Сазонова Гастроли театра «Габима»523 «Гадибук» с. Ан-ского Последние новости. Париж, 1937. № 6051. 19 окт. С. 4

Тема «Гадибука» близка «Колдовской любви» Мануэля де Фальи. Она вдохновляла Тургенева в «Призраках» и «Кларе Милич», в которых настойчиво слышен призыв мертвых к живым. Любовь сильнее смерти. В «Гадибуке» она сильнее жизни. Ханан обречен с первого взгляда, которым он обменивается с Леей. Неодолимая трагическая сила «Эроса разящего» влечет обоих к смерти. Первым уходит Ханан, лишенный связи с окружающим его миром. Тщетно пытается Лея остаться в кругу живых; любовь не есть вольное радостное чувство; обреченный любви лишается своей личности, в него вселяется душа любимого, руководя его поступками, словами, каждым движением. И в тихую, скромную Лею, покорно следовавшую воле родителей, вселяется мятежный дибук, поющий «песнь торжествующей любви» — песнь смерти. Тщетно силою Торы, тщетно заклинаниями и молитвами стараются очертить вокруг Леи магический круг жизни, последним усилием она прорывает «магию» жизни, чтобы на зов «забывшего свое имя» вырваться в пучину небытия, в бездну вечной неведомой любви. Любовь становится трагическим наваждением, страшным зовом издалека, куда не проникнуть человеческой живой радости.

Эта атмосфера наваждения передана в постановке: за весь спектакль ни одной улыбки, ни одного радостного мгновения: даже шутки в синагоге, даже свадебный пир окрашены ощущением неизбывной жути. И все вокруг кажется зыбким сном, от которого Лее суждено проснуться в вечности. Сохранить неослабевающим это состояние почти недвижимой жути, как бы черного покрова, накинутого, подобного вуали посвященных, на любящую чету, для театра необычайно трудно и тут удача несомненна. Трудно забыть явление Леи, еще живой и как бы принадлежащей кругу семейных отношений, но уже отмеченной смертью, уже несущей любовь дибука в замкнувшемся для всех сердце. Белая, тонкая, «как стебель», библейски далекая Лея появляется на пороге убранного для свадебного пира дома и это «радостное» явление юной невесты подобно явлению призрака. Жизнь представлена ей в виде пирования нищих, аллегорической цепи болезней, уродства, гнусной алчности, похотливых ужимок, отвратительного хохота, и коноводом этого «пира жизни» оказывается слепой; безобразный и важный, будто вышедший из могилы. Танец нищих передает кошмар, каким представляется Лее мир без любимого. Перегибающиеся, облезлые старухи, сцепившиеся в безобразном подскакивании пары, цепкие, хватающиеся за Лею гнусными движениями руки, вьющиеся в каком-то плясовом спазме бесформенные тела — весь этот ужас передан замечательным танцем, который вызывает неизменные овации публики. Разряженные, бессмысленно сияющие домочадцы вокруг застывшей в кукольной красе невесты, ведомой на трон, жених в черном облачении, готовый накинуть на белую Лею брачный покров, огни свечей и вспышки сдавленных шепотов — и над всем этим «бытом» вдруг стелется подлинно венчальная песня будто пробудившейся внезапно невесты. Лея отталкивает всех, разрушает все и, раскинув руки, в великолепном экстазе поет призыв дибука. Этот момент прекрасно передан г‑жей Ровиной и сразу вовлекает {416} зрителя в «магический круг». Труднейший диалог между живой и мертвым в финале третьего акта, редко удающийся в театре, в театре «Габима» осуществлен с мистической заразительностью: тут хорошо прислушивание будто тянущейся ввысь фигуры Леи, и удачно найден тон потустороннего зова Ханана. Вся предшествующая сцена заклинания, покатый белый стол, раввин в белом облачении наверху, перекинувшаяся черной тенью фигура заклинаемой Леи, поникшей на столе, чрезвычайно живописна. По принципу Вахтангова, группировки с застывающими фигурами (очень хороши при трепетном свете свечи в первом акте группировки черных фигур в синагоге), движения и переходы построены на линиях почти балетной пластики, в каждый данный момент долженствуя создать законченную картину. Это создает некоторую иератичность спектакля и содействует общей атмосфере напряженности. Музыка и пение сопровождают почти все действие, и самая дикция музыкальна, особенно у Ханана, отлично сыгранного г. Фридландом, с какой-то отчаянной, почти женственно-нежной порывистостью. Трогательна мать Леи⁵²⁴, простая и жизненная. Декорации Альтмана подчеркивают мрачный тон пьесы, и игра мрака и света гармонирует с их стилем. Спектакль имел большой успех.