52. Фернан Нозьер в театре «Мадлен» театр «Габима» l’Avenir. Paris, 1926. № 3035. 5 Juil. P. 3

Выступающая в театре «Мадлен» труппа вызывает уважение и восхищение. Это евреи из России. Но играют они не на идиш, а на древнееврейском. И, кажется, священный язык древней религии придает им достоинства. Перед нами в сумраке синагоги избранный народ. У кивота⁴³⁴, где хранятся свитки Торы, всегда готовые спорить правоверные толкуют о чудесах, что творит рабби. Наивная вера не лишает их, однако, здравого смысла. Среди них и ясновидец Ханан. Он готов отвергнуть божественное учение, чтобы всецело отдаться изучению Каббалы. Не там ли найдет он бесценный секрет богатства и власти? Ведь тогда он сможет жениться на обожаемой Лее, дочери богача Сендера. Лея тоже любит Ханана. Об их взаимном глубоком чувстве рассказывается в самой целомудренной сцене. Однако Сендер нашел себе зятя, достойного его состояния. Радостную новость он сообщает завсегдатаям синагоги. Те привычной скороговоркой поют благодарственный молебен, за что получают на выпивку и на радостях они танцуют. Но стоявший в тени Ханан падает замертво. Неизвестный закрывает лицо {358} умершего юноши черным и поднимает таинственную книгу, которую тот читал, когда его сразило печальное известие.

Первый акт переносит нас в другое место. Нравы гетто. Гримасничающие персонажи. Торговцы в храме. Нищие ждут милостыни. Отчаявшаяся полубезумная женщина тянет руки к Святая святых, моля об исцелении дочери. В сопровождении кормилицы и подруги Леи приходит взглянуть на покров для кивота, так как собирается подарить общине новый — в память об умершей матери и по случаю годовщины ее смерти. Перед нами народ, подвластный божественному Закону. Одни цинично выживают. Другие восстают. Странный демонический персонаж, который, кажется, никому не знаком, но знает всех. С его появлением приходит ощущение смерти. Яркие реалистические картины сменяются фантастической мистерией. Воздух дышит сверхъестественным.

По случаю свадьбы Леи бедняки собрались перед домом Сендера. Тут же у окна в каких-то неимоверных, нелепых платьях толпятся женщины — то ли служанки, то ли родственницы. Они хозяйничают у столов, что накрыты для нищих. Те не стесняются в своем высокомерии к богачам. Ни малейшей благодарности за угощение. Они лишь благосклонно принимают то, что им обязаны дать. Такова традиция. Сочтут даже, что Сендер поскупился. Чем богаче он одарил бы их, тем большим скаредой его бы назвали. Ведь это ничто в сравнении с его богатствами. Но своего бедняки не упустят. В лохмотьях, грязных кепках, речные, больные, изуродованные нищетой, они, тем не менее, сохранили язвительное высокомерие. Они голодают, холодают, но они — сыны Израиля, такие же, как Сендер. Они — избранный народ. Так граждане Рима (со всеми его гнусностями) кичились благородным происхождением. К тому же, в хранящих древние традиции еврейских общинах богатый обязан помнить, что бедняк — его брат, которому просто меньше повезло. Их не разделяет пропасть.

Нас не должно удивлять, что нищие тащат Лею танцевать. Раба таинственного действа, она терпеливо сносит прикосновения страшилища с отвисшей губой, не отталкивая ухмыляющуюся старуху, переходя от горбуна к слепцу. Поддавшись неведомой силе, смотрит остекленевшим взором поверх голов нищих. Когда приходит в себя, мы понимаем, что в этом скопище оборванцев она ощутила чью-то иную власть. Неизвестный подтверждает ее опасения (или надежду), поясняя, что души юных мертвецов бродят среди живых в поисках подходящего тела. Так в одном человеке воссоединяются две души: в земную оболочку проникает дибук. Не устраняет ли религия границу меж двух миров? По обычаю, получив отцовское благословение, Лея отправляется на кладбище к могиле матери, чтобы просить ее придти на свадьбу. Она приглашает туда и тень Ханана. Пока Сендер с женихом и его отцом обсуждают приданое, Лея беседует с мертвыми, с теми, кто провидит судьбу Подписав условия брачного контракта и договорившись о свадебной церемонии, жених подходит к Лее. Но та отталкивает его: она принадлежит другому, тому, кто пел ей «Песнь песней», — Ханану.

Позы, движения танца нищих напоминают самые страшные гравюры Калло и некоторые изображения пляски смерти. Глядя на этот Двор чудес⁴³⁵, мы понимаем, какое влияние оказал на «Габиму» Станиславский, создатель Московского Художественного театра. Именно он в пьесе «На дне» дал примеры этого живописного, декоративного реализма⁴³⁶. Однако «Габима» не следует слепо урокам Станиславского, этого талантливого последователя Антуана. Ее техника очень современна: сродни той, что мы видели во время гастролей московского Камерного театра⁴³⁷. Когда эти новаторы приезжали {359} в Париж, мы были потрясены тем, как ловко они использовали наклонную плоскость. Этим же методом воспользовался и г. Питоев⁴³⁸. Детальной иллюзии реальности, столь милой сердцам Станиславского и Антуана, в «Габиме» предпочитают игру поверхностей и линий. И достигают в этом захватывающих результатов. Лица так разрисованы, что нет места нюансам. Перед нами маски — как в античном театре. В то же время это делает каждый персонаж легко узнаваемым, придавая ему значимость и индивидуальные черты. Любой появившийся на сцене с первого мгновения приковывает к себе внимание. Неподвижные лица таят в себе сверхъестественную силу, а тела, жесты, походки в высшей степени выразительны. И в этом смысле подготовлены актеры и актрисы труппы превосходно. Подчиняясь строжайшей дисциплине, власти режиссера, они (и это отчетливо чувствуется во всем) не могут своевольничать. Они лишь инструменты, которыми «дирижер» управляет, чтобы добиться желаемого ансамбля. Этим мужчинам и женщинам необязательно, да, может, вовсе и не нужно обладать особым талантом. Но что им уж точно необходимо, так это готовность к самоотречению ради общей гармонии. Ведь возглавляет труппу настоящий мастер — ее основатель Цемах. Таким же, возможно, был и режиссер Вахтангов, ученик Станиславского. Речь не только о театральном ремесле как таковом. Настоящий режиссер должен обладать даром художника, музыканта, танцовщика. Здесь гармонична каждая картина. Я слышал, что макеты создавал Альтман, а музыку сочинил Энгель. Но все световые эффекты, так напоминавшие в первом акте о полотнах много писавшего евреев Рембрандта, явно организует некая высшая воля. Какому хореографу под силу поставить все эти па и позы нищих во втором акте? Какой мим сумел бы научить исполнителя роли слепца этому внутреннему видению, как будто разлив вокруг сияние, заменившее свет потухших глаз? Чтобы добиться, чтобы достичь подобной красоты, необходим мастер. Именно он указал исполнителям путь от обыденной речи к молитве, к обрядовому песнопению, к народным ритмам. Они никогда не сбиваются с тона. Ткань повествования струится гладко, нигде не обрываясь. Великолепно.

Третий акт посвящен изгнанию злого духа. Вся декорация работает на единственного героя — старого рабби в белых одеждах, с белоснежной бородой и бледным лицом. В оформлении гармонируют белый и небесно-голубой. Даже на одеянии рабби есть голубые полосы. Создатель костюмов полностью подчинился воле художника спектакля. Рабби стоит в глубине сцены возле узкого длинного стола, по наклонной плоскости спускающегося почти до самой рампы. Таким образом, старик кажется очень высоким, подавляя своей мощью всех присутствующих, и прежде всего стоящую напротив него, ближе к рампе, Лею. Невозможно перечислить все детали: раскачивающиеся евреи со свитками Торы в руках, приветливая и восторженная предупредительность согбенного годами служки, танцы ликования. Утомленный размышлениями и усердной молитвой рабби и Лея, в которую вселился дибук, — друг против друга. Ее голос то груб, как у живущего в ней Ханана, то по-женски слаб. Победа остается за рабби. Он изгоняет дибука. Но Лея почти тут же умирает, чтобы по ту сторону воссоединиться с душой, не имеющей более земного пристанища. Так в ином мире соединяются души Ханана и Леи, которых в земной жизни предназначали друг другу родители, но несправедливо разлучила судьба.

Упоминания заслуживают все актеры, все актрисы. Однако очевидно, что г. Цемах в роли старого рабби выше всех в труппе, и что м‑ль Ровина исполнена истинного огня. Мне хотелось бы вызвать у читателя {360} желание отправиться в театр «Мадлен», где «Габима» будет играть не только эту легенду Ан-ского (в переводе на иврит Бялика). Люнье-По в следующем сезоне обещает нам французскую адаптацию⁴³⁹.

Пер. с фр. Н. Э. Звенигородской

53. М. Бенедиктов <М. Ю. Берхин> «Габима» в Париже. «Гадибук» Рассвет. Париж, 1926. 11 июля

Трудно, почти невозможно сразу ориентироваться в тех впечатлениях, которые производит это замечательное представление. В этой постановке, напряженной и сгущенной до крайности, не только разрешаются те или иные сценические и литературные задания; в ней попытка дать синтетическое выражение еврейской души. Н. Цемах прав, когда говорит, что физиономия «Габимы» сложилась под влиянием того, что еврейский народ так долго молчал в сценическом творчестве. Так много накопилось невысказанного, невыраженного — и «Габима» захотела в первой же своей постановке сказать «все». И вот почему так потрясающе — употребляя этот термин, я не боюсь упрека в преувеличении — впечатления от «Гадибука». Реванш за вековое молчание еврейской души, за искаженное ее изображение, за клевету и ложь. Этот спектакль — дерзновеннейший опыт создания национальной симфонии. Опыт — удавшийся блестяще.

Пустое занятие подходить с обычным критическим аршином к габимовской трактовке «Гадибука». Мне пришлось видеть эту драматическую легенду Ан-ского в отличном исполнении Виленского Художественного театра. Я тогда писал о самой пьесе, хвалил постановку, выделял тех или иных исполнителей. Это была очень удачная театральная постановка, но — не более этого. В «Габиме» — не то, совсем, совсем не то. Начать с того, что этот театр проделал над пьесой Ан-ского то же, что Ан-ский — над той легендой, которая легла в основу его драмы. Для «Габимы» эта легенда послужила лишь случайным внешним остовом для создания национальной поэмы. Здесь нельзя выделять ни самое драму, ни декоратора или режиссера, ни того или иного исполнителя. Ибо это представление — цельное, слитное явление. Каждая из составных частей имеет такое же значение, как отдельная краска, которой пользовался мастер для создания своей композиции на полотне.

Можно оценивать постановку «Гадибука» как чисто сценическое достижение. Так его и оценивают критики и зрители, христиане или такие евреи, у которых атрофировано национальное чувство. Но и у них это творение «Габимы» вызывает чувство восхищения. Ибо редко можно видеть такое совершенное зрелище, как «Гадибук» в постановке «Габимы». В ней, в этой постановке, достигнут предел того, что мы называем ансамблем, предел органической слитности и гармонии при чрезвычайной яркости отдельных фигур и деталей.

Но эти чисто театральные достижения являются не целью, а средством. Цель, как указано, — дать синтетическое воплощение облика еврейского народа, сохраняющего свой, никакой другой нации неведомый идеалистический пафос во мраке гетто. Какой необычайной красотой засверкали веками оплеванные лапсердаки. Сколько патетического величия и святости в осмеянном Цадике и его экстатических приверженцах. Сколько подлинного идеалистического горения в синагогальных батланов. Сколько возвышенного целомудрия в любви Леи и Ханана, и как прекрасно озарена эта любовь светом религиозного экстаза. И в песнях, и в танцах — отрыв от земли, от рабства гетто и устремление к иному миру. «Габима» сделала из «Гадибука» яркую национальную поэму, которая займет особое место в истории культурного творчества еврейского народа.