Коробка с леденцами
В интервью Дику Кеввету Кетрин Хепберн сказала: «Вы приходите в город с коробкой леденцов, и коробка леденцов - это вы, и вы начинаете использовать ее и продавать леденцы, а потом, естественно, она опустеет и вам придется вернуться куда-то еще, чтобы наполнить коробку новыми леденцами».
За два года, прошедшие с моего ухода из сериала «Миссия Невыполнима», я смог открыть новые границы своей актерской игры, которые привели меня к фантастическому театральному опыту. Я смог открыть для себя фотографию и писательство, которые безмерно расширили мою жизнь. Я вновь наполнил свою «коробку леденцов». Я убежден в том, что ничего этого бы не случилось, если бы я продолжал «работать для жизни» и оставался под защитой сериала «Миссия Невыполнима».
Многие люди настолько заняты своей работой, что даже не имеют возможности узнать, что они могут еще.
Для меня это было очень волнующим временем. Когда я закончил работу над Миссией, я просто пришел домой и засел за размышления. Было достаточно денег в банке, зарплаты, которую мне еще не выплатили, для того, чтобы заботиться о нуждах моей семьи некоторое время. Конечно, я чувствовал себя в безопасности в течение будущего года или двух, если не буду ничего зарабатывать. И это с учетом того, что наши стандарты жизни выросли и теперь мы жили очень комфортной жизнью в очень большом доме.
Я просто бродил вокруг дома без цели 3 или 4 недели. Я выходил во двор и направлял свои руки к земле, чего я не делал последние 5 лет. Где-то внутри меня есть резервуар идей и созидательной энергии. 5 лет работы, прошедшие за работой над сериалами, истощили этот резервуар настолько, что я буквально видел, что отметка близка к большой букве П, обозначающей - Пусто. Я чувствовал, что мне необходима некая подпитка, возвращение к тесному соприкосновению с семьей, с миром. Я начал слушать больше музыки, посещать концерты, ходить в театры, и, главное, наполнять себя новыми чувствами. Это было следующим большим шагом в моей жизни и карьере.
Альбом моих родителей был наполнен черно-белыми снимка времен моего детства размером 2¼* 3¼ дюймов14. Снимки были сделан камерой Kodak, популярной в 30-е года. Она называлась Kodak Autographic. Это был простой складной фотоаппарат с мехом, который был сконструирован таким образом, что на обратной стороне пленки можно было делать надписи. Эта камера поразила меня и стала важной частью моей жизни. В подростковые годы я для себя обнаружил, что можно было купить немного фотореактивов и бумаги, закрыться дома в ванной с несколькими старыми негативами и выйти потом оттуда с черно-белыми фотографиями. Это была волшебство, которое поражает меня и по сей день. Взять светочувствительный лист бумаги, положить его за негативом, облучить светом, и погрузить эту бумагу в поднос с проявителем - до сих пор это один из самых магических опытов, о которых я могу думать.
На протяжении своего детства я экспериментировал с этим и даже построил домашний увеличитель по схеме, найденной мной в журнале Mechanics illustrated. Складной фотоаппарат был центральной частью проекта и стоил со всем необходимым примерно 3 или 4 $. Конструкция включала в себя основание из хлебной доски, пару кусков дерева для подставки и металлическую коробку для обедов в качестве легкой ниши. Когда мне было 15 лет, эта грубая конструкция открыла мне путь в бизнес - фотографирование детей, проживающих по соседству в разных частях Бостона. Я приносил камеру, один осветительный прибор и оконные жалюзи для фона. Я стучал в двери соседних квартир, предлагал сфотографировать детей и показывал 3 или 4 примера, расширение 8*10 по их выбору на общую сумму в доллар. После этого я фотографировал и спешил со своим грубым оборудованием в ванну нашей семьи. Я никогда не думал об этом, как о процессе зарабатывания денег. Это было лишь возможностью использовать камеру и провести время в магической изолированности в темной комнате.
Фотография периодически захватывала мою жизнь на протяжении многих лет, но в январе 1971 года она вылилась в лихорадку. С поддержкой и напутствием Джоби Бейкера, моего друга - актера и отличного фотографа, я купил свою первую сложную фотокамеру. Это была 2 ¼-форматная Mamia 330, отлично сконструированная, преимущество которой - взаимозаменяемые линзы. Я провел несколько первых недель 1971 года, фотографируя все, что попадется на глаза и метаясь в небольшую комнатку в моем доме, которую я оборудовал как темную комнату для проявления фотографий. Я использовал очень старый увеличитель, когда-то купленный в Сирс за 30 $, что сказывалось на конечно результате. Моя работа страдала от плохого оснащения, и поэтому я заменил старый увеличитель частью нового оборудования. После этого передо мной встал большой вопрос. А зачем я занимаюсь фотографией?
И по сей день я не нашел ответ на этот вопрос, я не знал, что по-настоящему хочу фотографировать. Я знал, что мне нравилось, когда смотрел на снимки других фотографов. Меня привлекала природа и абстрактные идеи, выраженные в черно-белых снимках. Конечный продукт интриговал меня, но у меня не было никаких соображений о том, как художник размышляет о задуманной картине. Я чувствовал себя пустым в этой области и решил, что здесь мне нужна помощь.
Я поступил на дополнительные 7-ми недельные курсы фотографов в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса (UCLA), проходившие по четвергам вечером. На курсах больше внимания уделялось виденью, а не технике. На этот счет у меня были такие же ощущения, если бы я начал брать уроки актерского мастерства, проработав 10 лет в кино и на телевиденье. Я был достаточно опытен в технике, но мне недоставало мотивации и концепции. Сейчас у меня было время, техника в моей голове идеи, и я приступил к работе с большим чувством, словно человек, готовый к завоеванию новых миров. Я проводил дневные часы за съемкой, ночные - в темной комнате, чтобы стать искусным мастером печати фотографий.
В моей темной комнате стоял телефон, и самым возмутительным было, когда он начинал звонить во время создания визуальной идеи. За много лет до сериала «Звездный Путь» телефон был центральной частью нашей семейной жизни. Это был инструмент, с помощью которого я получал благие вести от своих агентов. Сейчас это выглядело почти так, что предложение о работе вторгается в самое волнительное действо, которое я когда-либо совершал.
Качество моих черно-белых снимков быстро росло. Я даже рассматривал возможность привлечь к этому интересному занятию всю свою семью. Кроме всего прочего, это была отличная терапия. Я наполнил себя вновь и научился чувствительности через новый творческий процесс. И один элемент выходил на главный план, и был, прежде всего, самым важным и радующим из всего остального. Я мог задумать идею, сфотографировать, обработать и взять в руки завершенный продукт. Что бы я ни делал - это было моим, и я мог делать это когда и как угодно.
Мое фотооборудование всегда было частью моего багажа, куда бы я ни путешествовал. Однажды в темной комнате, освещенной красным светом, когда я работал, раздался телефонный звонок, и я протянул руку, чтобы ответить. Как раз в этот момент незавершенная фотография находилась в проявителе, и мое внимание было разделено между ней и последующим далее разговором. Звонок был от моего старого друга и продюсера Эвана Ллойда. Это было предложение поехать в Испанию и сняться в его вестерне, с Юлом Бриннером и Ричардом Кренной в главных ролях. Мы кратко обсудили все возможности, из чего я помню, как он предложил прислать сценарий и связаться с моим агентом. Я повесил трубку и вернулся к работе, которая, как я считал, была намного важнее прерванной. Почему-то это никогда не касалось меня, и поэтому, возможно, я был впечатлен тем фактом, что меня пригласили в мой первый за 8 или 10 лет полнометражный фильм.
В картине было несколько приманок для меня. Это означало возможность поработать с несколькими замечательными людьми. Режиссером был Сэм Уонамейкер, актер и режиссер, чьи работы в прошлом я всегда уважал. Эван Ллойд и его жена, Патриция, были нашими хорошими друзьями многие годы, и мы могли провести вместе с ними время в Испании, и мой старый партнер и учитель актерского мастерства Джефф Кори, появлялся в фильме, что означало, что мы сможем провести вместе приятное время у Средиземного моря. Также, что было не маловажным, это означало, что я мог увидеть новые волнующие возможности для фотографии.
В это время я отрастил весьма неплохую бороду. Это начиналось как просто протест, но потом стало допустимо, когда Сэм Уонамейкер сказала, что она будет весьма полезна для моей роли в вестерне. Я должен был отправиться в Испанию 7 апреля, а моя семья должна была последовать за мной примерно через неделю.
Во время последней недели марта я совершил поездку в Нью-Йорк, которая, в конечном итоге, привела меня в Бостон, где я повидался со своей семьей. Нью-Йоркская поездка имела в основном политическую направленность. Я устроил выступление на благотворительном вечере по сбору средств одной леди, баллотирующейся в Конгресс. Я нашел несколько свободных часов в тот день, пока оставался в отеле Ворвик в центральном Манхеттене.
Эрик Шепард, театральный представитель Международного Агентства Знаменитостей в Нью-Йорке был, что немало важно для повествования, моим театральным представителем последние 3 или 4 года. Мы никогда вообще-то не искали ролей и не заключали контрактов с тех пор, как я стал недоступен из-за моих сериальных обязательств. Сейчас же возникла мысль о том, что пора бы впервые встретиться лицом к лицу, чтобы поговорить о возможностях на будущее. Я позвонил Эрику и сказала, что пока нахожусь недалеко от отеля Ворвик, и у меня есть немного свободного времени. Он пригласил меня пройтись и заглянуть к нему, что я и сделал. Мы беседовали несколько минут о разных возможностях на будущее. Эрик - агент с живым воображением. Мне кажется, именно борода натолкнула его на мысль, и он спросил, не было бы мне интересно сыграть Тевье в пьесе «Скрипач на крыше». Я ответил, что, конечно же, согласился бы на такое предложение, и он позвонил Стивену Слейну, продюсеру Музыкального Театра Северного побережья в Беверли, штат Массачусеттс. Слейн, вместе со своим режиссером, Беном Шактманом, как раз был в процессе набора актерского состава для пьесы, которую он ставил этим летом. Мы встретились со Слейном и Шактманом часом позже, и я устроил весьма неловкое прослушивание - я был абсолютно не подготовлен, я только слышал музыку из пьесы и имел смутное представление о самом сюжете. Я никогда не видел постановки «Скрипача на крыше». Слейн, Шактман и я провели вместе несколько часов, обсуждая возможно и рассматривая мое расписание. Репетиции «Скрипача» начнутся сразу же, как только я освобожусь со съемок фильма в Испании. Шактман колебался. Он считал, для того, чтобы сделать работу как следует, актер, играющий Тевье, должен находиться в Нью-Йорке и быть доступен до начала репетиций, чтобы, по крайней мере, обсудить и раскрыть другие грани роли и подать их должным образом. Мы вновь встретились на следующее утро, и этим вечером я отправился на Бродвей смотреть постановку «Скрипача на крыше».
Это был ошеломляющий опыт. Не потому, что постановка была хороша. Нет, она таковой не была. «Скрипач» существовал в таком виде примерно 8 лет, и мне грустно говорить о том, что увиденное мной на сцене не раскрывало в полной мере потенциал истории. Я полностью распознал персонажей на сцене. Их история была историей моей семьи и их удачного опыта эмиграции из России.
Утром я чувствовал себя полностью вооруженным и готовым к убеждению Слейна и Шактмана тому, что сейчас я знаю точно, о чем вся история, как я буду к ней подходить и что нового смогу в нее вложить как актер. В назначенное время встречи, в 9:15, у меня в номере зазвонил телефон. Я принял это знаком того, что Слейн и Шактман прибыли на встречу. В противоположность моей догадке, это звонил Слейн, чтобы сказать, что они не придут, потому что Шактман считает вероятность исполнения мной роли слишком маленькой из-за моего графика. Я смог увидеть, как превосходная и волнующая возможность ускользает и решил, что я должен ее схватить, пока она окончательно не исчезла. Я спросил Слейна, не мог ли я связаться и сам поговорить с Шактманом. Он уверил меня, что будет этому только рад. Он чувствовал, что я смогу сыграть эту роль, но все зависело от режиссера, Шактмана, который стоял на своем. Я позвонил Шактману и излил свою историю по телефону. Я рассказал ему о своем происхождении и происхождении моей семьи, и очень личной и глубокой общности с персонажами пьесы. Как-то я даже сослался на «Мамашу Кураж» Бертольда Брехта. Представление о человеке, семье и повозке соотносились с героиней Брехта. Это был удачный решающий довод. Шактман был режиссером постановки «Мамаши Кураж» в Европе, и мои слова тронули решающую струну. Он спросил, сможем ли мы встретиться у музыкального руководителя в течение следующего часа. Часом позже я вошел в апартаменты Херба Гроссмана на Парк Авеню в Нью-Йорке. Херб был руководителем тура. Я никогда не встречал более одаренного и чувствительного человека в своей театральной карьере. Я оказался в кампании двух людей, чьи идеи, энергия, взгляды и талант взволновали и поразили меня очень глубоко. Что-то в этой встрече, химия, согласованность, люди, вовлеченность в проект, пробудили во мне все лучшее, и я показал себя на прослушивании очень хорошо. Шактман признался, что был поражен. Я думаю, что его доброта явилась отзывом на мой всплеск энтузиазма. Сейчас он находился в позиции, когда у него полностью изменилось представление о кастинге на роль знаменитого молочника Тевье. Высокий, худощавый Тевье, хорошо известный по роли персонажа с остроконечными ушами - это совсем не тот исполнитель роли, которого он представлял с самого начала. Он сказал мне, что серьезно над этим думает, и спросил, где сможет застать меня с течение ближайших дней. После этого мы тепло распрощались. В конечно итоге я подумал, что отдал этому свой лучший выстрел.
Я поехал в Бостон и провел день со своими родителями, а затем вернулся в Калифорнию, чтобы подготовиться к отъезду в Испанию.
Я вернулся в Лос-Анджелес вечером вторника, 1 апреля, и провел долгие три дня под впечатлением от соображений Шактмана на счет нашей совместной работы. В следующую среду я намечал отъезд в Испанию. В понедельник я уже начинал терять терпение. Я не мог дольше оставаться сдержанным и ждал звонка. Я позвонил Эрику Шепарду, чтобы сказать, что я должен принять одно из решений. Или немедленно поехать в Нью-Йорк и провести с Шактманом и Гроссманом некоторое время, или иначе возможность будет потеряна, и я уеду в Испанию без сценария «Скрипача».
Пока я разговаривал с Эриком Шепардом, засыпая его вопросами, он получил звонок от Бена Шактмана, который пытался меня найти. Шепард сказал «Повесь трубку, тебе сейчас же позвонит Шактман». Я сделал, как было велено, принял звонок и услышал голос Бена Шактмана «Ты все еще интересуешься ролью Тевье?». Следующим утром я был в пути в Нью-Йорк. Большую часть следующих 24 часов я провел, работая с Шактманом и Гроссманом в маленькой студии с пианино. На кассету мы записали всю музыку, с которой я должен был работать во время отъезда. Мы расстались с большими впечатлениями и большими ожиданиями. Я уехал в Испанию со сценариями к «Скрипачу на крыше» и «Кэтлоу», вестерну, над которым я должен был работать, а также моей камерой, которая стала неотъемлемой частью багажа.
На протяжение 90 дней с тех пор, как я покинул сериал «Миссия Невыполнима», я взошел на платформу, которая стремительно пронесла меня через три значительные территории. Полнометражный фильм, волнующий театральный опыт и фото-поездка.