Глава IV

Диалекты американского варианта английского языка

В разделе гл. II, посвященном эндоглоссной ситуации, речь шла о статусе и функционировании американских диалектов, о их взаимодействии с литературным языком. В частности, отмечалось тесное переплетение социальных признаков, с одной стороны, и пространственных и этнических — с другой, лежащее в основе идентификации этих диалектов. В результате для языковой ситуа­ции в США оказывается неправомерным жесткое противопостав­ление социальных диалектов диалектам территориальным. Про­цессы социального расслоения общества привели к превращению территориальных диалектов в диалекты социально-территориаль­ные. С другой стороны, те же процессы в сочетании с урбанизацией и миграцией населения привели к устранению былой террито­риальной ограниченности диалекта американских негров Black English и к превращению его в социально-этнический диалект.

В «социализации» территориальных и территориально-этниче­ских диалектов находит свое проявление отмеченная выше зако­номерность: социальная дифференциация английского языка в США становится его ведущим признаком по сравнению с дру­гими видами его дифференциации — территориальной, этнической и др. Эта же закономерность проявляется и в способности со-

133

циальной дифференциации в отличие от других видов дифферен­циации языка выступать «в чистом виде». Об этом свидетельствует существование социальных диалектов, представленных в амери­канском варианте английского языка всеми их разновидностями — профессиональными диалектами, групповыми, или корпоратив­ными, жаргонами и жаргонами (арго) деклассированных элемен­тов общества (см. классификацию социальных диалектов у В. Д. Бондалетова [Бондалетов 1974, 3—4]).

В настоящей главе будут рассмотрены особенности всех типов диалектов английского языка в США — социально-территориаль­ных, социально-этнических и социальных. Разумеется, такое описание не может претендовать на всеобъемлющий характер, на исчерпывающую характеристику диалектной ситуации и всех ее компонентов. Ниже будут освещены лишь наиболее характерные черты этой ситуации и лишь отдельные, но достаточно представи­тельные ее компоненты.

Социально-территориальные диалекты

Систематические исследования американских диалектов берут свое начало с 1889 г., когда было основано Американское диалектоло­гическое общество (American Dialect Society), которое приступило к изданию журнала «Dialect Notes», где публиковались первые, порой фрагментарные наблюдения относительно диалектных осо­бенностей английского языка в США. Использовав материалы, опубликованные в этом журнале, а также иллюстративные при­меры из художественной литературы, периодических изданий и опубликованные материалы некоторых опросов, Г. Уэнтуорт из­дал в 1944 г. «Словарь американских диалектов» [Wentworth 1944]. По мнению одного из ведущих американских диалектоло­гов, Ф. Кэссиди, словарь Уэнтуорта очень хорошо документирован. Несомненным достоинством словаря является то, что его состави­тель сопровождает приводимый в словарных статьях материал примечаниями, где обращает внимание на ряд явлений, характер­ных для диалектной речи, таких, как метатеза, рецессивное уда­рение, плеоназм, повтор, «народная этимология», плеонастические формы степеней сравнения и т. д. В основу словаря положен исторический принцип. Каждое значение лексической единицы иллюстрируется датированным примером с указанием источни­ков. Основным недостатком этого словаря, по мнению Ф. Кэссиди, являются его неполнота (словарь охватывает далеко не всю терри­торию Соединенных Штатов) и чрезмерная ориентация на печат­ные источники [Cassidy 1973, 81].

Важнейшим направлением в работе американских диалектоло­гов является составление «Лингвистического атласа Соединенных Штатов и Канады». Этот грандиозный по своим масштабам проект, впервые сформулированный в 1928—1930 гг., был реализован лишь частично. Его первым этапом было составление «Лингвисти­ческого атласа Новой Англии» под руководством Г. Курата,

131

приверженца европейской диалектологической традиции, восхо­дящей к Ж. Жильерону. Именно эта традиция, основанная на принципах исторической диалектологии, определила установки составителей атласа. Вместе с тем американские диалектологи стремились в известной мере учесть специфику североамерикан­ского ареала: отсутствие единой престижной нормы, высокую мо­бильность населения, значительный удельный вес иммигран­тов.

Историческая ориентация составителей атласа нашла свое отражение в выборе населенных пунктов; так, наряду с крупными социально-экономическими центрами обследованного ими региона составители проводили опрос информантов преимущественно в цен­трах ранних поселений, на перекрестках старых миграционных и торговых путей, в относительно изолированных от внешнего мира общинах, где сохранились реликтовые формы, в населенных пунк­тах, которые в прошлом были относительно гомогенными поселе­ниями английских колонистов.

Те же принципы лежали по существу и в основе выбора инфор­мантов: в каждом населенном пункте отбиралось по два инфор­манта из числа коренных жителей этого района, один из которых представлял старшее поколение жителей с минимальным образо­ванием и минимальными контактами с внешним миром, а другой был моложе, имел среднее образование и более широкие контакты за пределами общины. Один из этих информантов представлял исконное население региона, а другой был потомком наиболее многочисленной группы иммигрантов из числа ранних поселенцев. Кроме того, в отдельных населенных пунктах составители атласа подвергали опросу и представителей местной интеллигенции для выявления местных особенностей литературного стандарта.

«Лингвистический атлас Новой Англии» (Linguistic atlas of New England, 1939—1943) вооружил американских диалектоло­гов богатым фактическим материалом, позволившим в значитель­ной мере реконструировать историю формирования диалектных различий в американском варианте английского языка, а также во многом уточнить диалектную структуру современного англий­ского языка в США. Более того, материалы атласа давали и неко­торое представление о социальной стратификации диалектной речи. Однако социолингвистическая ценность этих данных была весьма ограниченной, поскольку проблемы социальной дифферен­циации языка занимали второстепенное место. Среди индексов социального статуса учитывалось лишь образование информантов. Более того, историческая направленность атласа как в выборе населенных пунктов, так и в отборе информантов приводила к известному смещению перспективы и не давала возможности получить объективную и исчерпывающую картину социальной вариативности языка в обследуемом регионе. Это было вполне объяснимо, если учесть традиционную установку американской диалектологии на апелляцию к социальным параметрам языковой ситуации только в тех случаях, когда «материал оказывался

135

слишком сложным и не поддавался объяснению лишь на основе историко-географического описания процесса колонизации» [McDa-vid 1948, 194].

Материалы «Лингвистического атласа Новой Англии» и не­опубликованные данные полевых обследований других регионов восточного побережья США легли в основу ряда фундаменталь­ных работ по американской диалектологии, среди которых следует назвать «Лексикологическую географию восточных штатов» Г. Ку-рата [Kurath 1949], «Исследование глагольных форм восточных штатов» Э. Этвуда [Atwood 1953] и «Английское произношение в восточных штатах» Г. Курата и Р. Макдэвида [Kurath, McDa-vid 1961].

В настоящее время наблюдается возрождение интереса к про­блемам диалектологии американского варианта английского языка. Завершена работа группы диалектологов под руководством Ф. Кэс-сиди над составлением нового диалектологического словаря под названием «Словарь региональных вариантов английского языка в Америке» [см.: McDavid 1980]. Корпус словаря включает дан­ные опроса свыше 1000 информантов во всех 50 штатах. Опрос­ный лист, который использовали составители словаря, содержит около 1,5 тыс. вопросов, рассчитанных на выявление всех возмож­ных реализаций лексических единиц, обнаруживающих регио­нальную и социальную вариативность. В качестве дополнитель­ного источника данных привлекались художественная литература, дневники и местная пресса. Ответы каждого информанта корре-лировались с его социально-демографическими данными (возраст, пол, национальность, образование, профессия и т. д.) и обраба­тывались с помощью ЭВМ. Словарь будет состоять из двух частей: первая часть — обработанные с помощью ЭВМ результаты опроса, а вторая — традиционный исторический словарь с алфавитным расположением статей, в которых даются фонетическая транскрип­ция и написание каждой лексической единицы, приводятся все ее значения, сопровождаемые датированными иллюстрированными примерами, и даются этимологические справки.

| Новый словарь, несомненно, представляет собой значительный шаг вперед по сравнению с диалектологическим словарем Г. Уэн-туорта. Вместе с тем и для этого словаря характерна ярко выра­женная историческая направленность. Так, хотя информанты, опрошенные составителями словаря, представляли все возрастные группы, предпочтение отдавалось старейшим из них как «наиболее верным хранителям локальных и региональных признаков языка». Все информанты являются коренными жителями того или иного населенного пункта и в основном потомками его исконных обита­телей. И наконец, хотя по уровню образования состав информан­тов был весьма пестр, особое внимание обращалось на лиц, язык которых в наименьшей мере подвергся воздействию школы, географической мобильности и других «дестабилизирующих» кон­тактов [Cassidy 1973, 82].

136

Одновременно продолжалась работа по составлению регио­нальных атласов. Результаты крупных региональных исследова­ний пока еще весьма скупо представлены в виде завершенных публикаций. К настоящему времени опубликованы лишь иссле­дование региональной лексики Техаса Э. Б. Этвуда [Atwood 1962] и «Лингвистический атлас Верхнего Среднего Запада», составленный под руководством Г. Эллена [Linguistic atlas of the Upper Midwest 1973—1976]. Близится к завершению работа по составлению «Лингвистического атласа средне- и южноатлан­тических штатов» [Kurath et al. 1979]. В стадии завершения на­ходится многолетняя работа А. Марквардта и др. по составлению «Лингвистического атласа центра северных штатов». К сожалению, осталась незаконченной работа диалектологов, обследовавших район Скалистых гор, хотя некоторые результаты этого исследо­вания получили известное отражение в неопубликованных диссер­тациях и в отдельных публикациях Американского диалектоло­гического общества [Hankey 1960].

Значение этих работ трудно переоценить. Однако, как следует из сказанного выше, едва ли можно совместить в одном и том же исследовании две принципиально различные методологические установки — установку на выявление рецессивных диалектных форм, сохранившихся главным образом в речи престарелых и малообразованных информантов, исконных жителей данного ре­гиона, и установку на социолингвистический анализ реальной диалектной ситуации с учетом формирующих ее движущих сил, в том числе миграционных процессов.

В то же время основное внимание американских социолингви­стов было направлено не столько на изучение социально-террито­риальных диалектов американского варианта английского языка, сколько на исследование социально-этнического диалекта} Black English и некоторых двуязычных ситуаций. Следует, однако, от­метить серию социолингвистических работ по изучению «город­ских диалектов» (urban dialects), и в первую очередь послужившее эталоном для других работ исследование У. Лабова, посвященное социальной стратификации языка нижнего Ист-Сайда (Нью-Йорк) [Labov 1966]. Одним из немногих исследований, посвя­щенных анализу классической диалектной ситуации с позиций современной социолингвистики, является работа У. Уолфрама и Д. Крисчиен «Аппалачская речь» [Wolfram, Christian 1976]. Ее \ объектом была речь сельского населения штата Западная Вирджи­ния. При этом учитывались возраст информантов и их социаль­ный статус. Авторы стремились при подборе информантов обес­печить достаточную представительность своей выборки и в то же время обращать особое внимание на речь низших социальных слоев, поскольку именно они составляли основное ядро носителей местного диалекта. Основным методом сбора материала было интервьюирование информантов с использованием магнитофонной записи. Участники диалектологической экспедиции стремились при этом создать обстановку, способствующую выявлению форм

137

спонтанной, естественной речи. Каждое записанное на пленку интервью оценивалось с точки зрения его пригодности для коли­чественного социолингвистического анализа. Материалы этого исследования широко используются в настоящем разделе для описания типичной диалектной ситуации в социолингвистическом аспекте.

Обзор опубликованных данных относительно языковых при­знаков американских диалектов свидетельствует прежде всего о тех трудностях, с которыми сталкивается исследователь при по­пытке выделения диалектных массивов на основе уникальных, специфичных именно для данного массива, языковых элементов. В этом нетрудно убедиться, ознакомившись с тем перечнем разли­чительных черт социально-территориальных диалектов, который приводится в работе Р. Макдэвида «Диалекты английского языка в Америке» [McDavid 1958, 513—527]. В этой статье, обобщающей материалы «Лингвистического атласа Новой Англии» и полевых исследований, предпринятых в других ареалах, приводятся дан­ные, свидетельствующие о значительном перекрещивании и сов­падении признаков тех или иных диалектов. Приведем несколько примеров. Так называемое безэрное (r-less) произношение слов типа barn, beard, four, Thursday, father отмечается в Восточной Новой Англии, Нью-Йорке и в южных штатах; /i/ в безударных слогах слов типа haunted, careless и др. встречаются как в север­ных штатах, так и на юге США; /u/ после /t, d, n/ в Tuesday, new, due характерно как для Восточной Новой Англии, так и для северной части среднеатлантических штатов; /ei/ в first, girl и др. сближает произношение Нью-Йорка и Нового Орлеана, a /əu/ и /əi/ в словах типа house л night встречаются на юге Джорд­жии, в Восточной Вирджинии и в Канаде.

Совпадение диалектных признаков отмечается также и в об­ласти морфологии и синтаксиса. Так, it wan't me встречается в южных и северных штатах, heern tell — на северо-востоке Новой Англии и в южных штатах, I'll wait on you —в Южной Каро­лине и среднеатлантических штатах, waked (вм. woke) и div (вм. dived) — в Восточной Новой Англии и на юге, be в качестве личной формы глагола (How be you? Be I going to?) отмечается в Новой Англии и эпизодически на севере центральных штатов.

Сходные явления наблюдаются и в области лексики. Так, spi­der в значении 'сковорода' встречается как на севере, так и на юге, slop в значении 'помои' — в среднеатлантических и южных штатах, stoop в значении 'крыльцо' —на севере центральных штатов, в Нью-Йорке и в долине р. Саванны, a little piece 'корот­кое расстояние' — в среднеатлантических штатах и Южной Ка­ролине, blinds 'занавески' —в среднеатлантических штатах и Канаде, hasslet 'печень и легкие' — на юге и на севере, chester­field 'диван' — в Северной Калифорнии и Канаде, mind (вм. re­member) — в Западной Пенсильвании и Южной Каролине.

Из сказанного следует, что представление о совокупности диа­лектов американского варианта английского языка как о макро-

138

стеме, состоящей из дискретных микросистем (фонологических, грамматических и лексико-семантических), в высшей мере ус-ловно. Микросистемы социально-территориальных диалектов от-личаются друг от друга не только и не столько самими призна­ками, сколько их совокупностью и конфигурацией. Например, фонологическая микросистема диалекта Восточной Новой Англии отличается от других микросистем не «безэрностью» как таковой, поскольку этот же признак, как отмечалось выше, имеется и у других микросистем (ср. диалект Нью-Йорка и группу южных диалектов), а «безэрностью» в сочетании с /а/ в after, glass, bath, France, barn, кратким /о/ в lot, crop, fog и другими призна­ками.

В ряде описанных диалектных микросистем выделяются два вида различий —инвентарные и дистрибуционные [см., напри­мер: Швейцер 1971, 27]. Первые касаются самого инвентаря конститутивных единиц того или иного уровня, вторые — разли­чий в дистрибуции этих единиц (т. е. фонем, морфем и т. д.). Так, у фонологической микросистемы восточноновоанглийского диа­лекта инвентарным различительным признаком является наличие фонем /а/ и Ad/, a дистрибуционным •— встречаемость /а/ в окру­жениях, в которых у других диалектов отмечаются /аз/ и /а/, — в glass, barn и др.

Думается, что описание междиалектных отношений лишь в тер­минах инвентарных и дистрибуционных различий не исчерпывает всех присущих диалектным микросистемам различительных черт. В частности, представляется недостаточным описание подобных микросистем лишь как совокупности (инвентаря) конститутивных единиц того или иного уровня. Не менее важно установить связи между этими единицами. В этом отношении представляет интерес интерпретация различительных элементов диалектов в терминах так называемых импликационных правил, т. е. правил, устанав­ливающих импликационные связи между социолингвистическими переменными.

Интересную попытку установить импликационные отношения между различительными элементами некоторых американских диа­лектов предприняли У. Уолфрам и Д. Крисчиен [Wolfram, Chris­tian 1976, 25—28]. Одним из таких элементов является опущение связки be (типа Не nice или You ugly). Согласно наблюдениям этих авторов, нулевая связка в таких случаях может репрезен­ тировать как форму is, так и форму are. При этом, однако, между опущением is и опущением are существует импликационное отноше­ние. Прежде всего, у некоторых информантов отмечается опуще­ние как is, так и are, a y других опущение связки не встречается ни в том, ни в другом случае. С другой стороны, если связка опускается лишь в одном случае, то это происходит тогда, когда «вычеркиваемой» формой является не is, a are. Иными словами, вычеркивание is имплицирует вычеркивание are. Импликацион­ная шкала представлена в табл. 1.

139

В этой шкале горизонтальные ряды представляют собой данные, характеризующие различные группы информантов.

В рассмотренном случае правило вычеркивания (deletion rule) носит категорический характер: связка либо вычеркивается, либо сохраняется. Однако в большинстве случаев социолингвистам приходится иметь дело с вероятностными закономерностями. Так, в аппалачском диалекте наблюдается варьирование боль­шинства различительных признаков в речи одних и тех же инфор­мантов. Например, одной из характерных черт диалекта является употребление префикса а- с ing-овым формами глаголов: Не was a-runnin' across the field. Однако, как отмечают У. Уолфрам и Д. Крисчиен, эта форма обычно сосуществует у тех же лиц с фор­мой без этого префикса: Не was runnin' across the field [Wolfram, Christian 1976, 3J.

В таких случаях импликационное шкалирование исходит из учета варьирования социолингвистических переменных. В качестве примера можно привести редукцию сочетаний согласных (conso­nant cluster reduction), наблюдаемую в ряде социально-террито­риальных диалектов, в том числе в аппалачском. Была установ­лена определенная импликационная связь между частотой этого явления и морфонологическим окружением редуцируемого эле­мента. При этом различались четыре окружения: словоформа без флексии перед согласным типа wes/t/ road, словоформа на -ed перед согласным типа guess/ed/ five, словоформа без флексии пе­ред гласным типа wes/t/ end и словоформа на -ed перед гласным типа guess/ed/ at. Построенная с учетом вариативности имплика­ционная шкала редукции согласных представлена в табл. 2.

Как показывает шкала, существуют микросистемы (в первую очередь Standard American English), в которых редукция вообще не имеет места перед гласными и носит вариативный характер перед согласными. В то же время в некоторых диалектных микро­системах на другом полюсе континуума редукция носит обяза­тельный характер, когда за нефлективной формой следует соглас­ный, и вариативный характер в других позициях. За вычетом окружений, в которых редукция обязательна, вычеркивание со­гласного характеризуется наибольшей частотностью в тех слу­чаях, когда за -ed следует согласный, а наименьшей, когда -ed предшествует гласному. Иными словами, редукция согласного

140

в последнем окружении имплицирует его редукцию во всех остальных.

Представляется целесообразным различать два вида имплика­ционных отношений: внутриуровневые и межуровневые. Типич­ным примером внутриуровневых связей является отмеченная выше зависимость между вычеркиванием связки и полной формой глагола-сказуемого. В других случаях импликационные связи обнаруживаются у единиц разных уровней языковой структуры. Например, существует подобная связь между использованием префикса а- и фонетической реализацией суф. -ing. Наблюдения показывают, что в тех случаях, когда употребляется префикс а-. используется неназализованная форма /in'/, a не форма с назали-

зованным согласным /ig/. Иными словами, в результате префиксации образуется форма a-workin', a не a-working или (в терминах импликационного анализа) а- имплицирует -in' [Wolfram, Christian 1976].

Анализ фонемного инвен­таря диалектных микросистем позволяет установить некото­рые импликационные модели в области вокализма.

В табл. 3 показаны импликационные связи между «безэр-ностью», оппозицией центральных гласных /Λ ~ ə/ и наличием центрирующих дифтонгов /ie, еə, uə, оə, оə/. По вертикали сопо­ставляются показатели трех «безэрных» диалектных макро­систем — восточноновоанглийской (1), южной (2) и нью-йорк­ской (3).

«Центрирующие дифтонги» со скольжением к нейтральному гласному отмечаются только в тех диалектах, где наблюдается опущение /r/ в поствокальной и предконсонантной позициях. В диалектах Восточной Новой Англии и южных штатов между «безэрностью» и наличием центрирующих дифтонгов существует жесткая импликационная связь. Вместе с тем в нью-йоркском диалекте эта связь носит вариативный характер. Здесь наряду с дифтонгами со скольжением к нейтральному гласному исполь­зуются долгие гласные — монофтонги (например, fierce /fies/ или /fi:s/). Отсюда следует, что связь между «безэрностью» и центри­рующими дифтонгами носит односторонний характер: центрирую­щий дифтонг всегда имплицирует «безэрность», но «безэрность» не всегда имплицирует наличие центрирующих дифтонгов.

Что же касается оппозиции /Λ ~ э/, то она самым непосред­ственным образом связана с отсутствием /r/ в предконсонантной и поствокальной позициях. Дело в том, что американские линг­висты, ориентирующиеся на наиболее распространенный в США «эрный» (r-ful) произносительный тип, вообще не включают фо­нему /л/ в инвентарь фонем [см., например: Trager, Smith 1951].

141

Это объясняется не столько расхождениями в исходных постула­тах фонологического анализа между американскими и англий-скими фонологами, сколько отсутствием в «эрном» типе произ-ношения фонематического контраста между /о/ и /Λ/. В самом деле /Λ/, [ə] и /Λ/ в таких случаях находятся в дополнительном дистрибуции: /о/ встречается только в безударных слогах (напри-мер, в iceberg [aisbərg]), a /з! и /Λ/ —в ударных, /з/ перед r (например, Bert [bзrt]), а /л/ —перед остальными согласивши (например, but [bΛt]). Поэтому /Λ/, /з/ и /з/ являются в данном случае аллофонами одной и той же фонемы /ə/. Что же касается «безэрных» диалектных микросистем, то здесь фонологический контраст между /з/ и /Λ/ сохраняется (but /bΛt/ и Bert /bət), /з/ и /ə/ здесь также находятся в дополнительной дистрибуции /з/ встречается в ударных, а /ə/ — в безударных слогах. Таким образом, связь между «безэрностью» и наличием оппозиции /ə ~ Λ/ носит жесткий характер.

Импликационные шкалы, как показывают приведенные выше примеры, могут служить матрицей для сопоставительного ана­лиза диалектных микросистем. Такой анализ дает возможность определить место данной микросистемы в континууме диалектов английского языка и «языковую дистанцию» между ними. Кроме того, импликационное шкалирование может быть использовано в целях диахронного анализа, поскольку оно дает возможность прослеживать процесс языкового изменения по мере его распро­странения через диалектный континуум.

Одним из первых импликационную модель языкового измене­ния предложил Ч. Дж. Бейли [Bailey 1969]. В его шкалах диа­лектный континуум представлен в виде иерархии так называемых изолектов, каждый из которых отличается от соседнего измене­нием лишь одного правила. Предлагаемая им модель языковой вариативности исходит из предположения о том, что синхронная вариативность отражает диахронное изменение и поэтому каждый синхронный срез характеризуется тем, что изменение того или иного правила успело распространиться лишь на часть говорящих на данном языке. По образному выражению Р. Т. Белла, импли­кационное шкалирование позволяет «осуществлять описание не в виде моментальных снимков состояний языка, а, если продол­жить эту аналогию, в виде замедленного фильма, в котором мы видим не застывшие состояния, а волны изменения, прокатываю­щиеся через речевой коллектив» [Белл 1980, 56].

Рассмотрим в качестве примера распространение «безэрности» в аппалачском диалекте, обследованном У. Уолфрамом и Д. Крис-чиен.

В табл. 4 показана импликационная зависимость «безэр­ности» от фонетического окружения. В импликационную шкалу включены показатели двух информантов: с наибольшей ориента­цией на «безэрную» норму (А) и с наибольшей ориентацией на «эрную» норму (В). Данные наблюдений свидетельствуют о том, что наименьшие показатели вокализации /r/ приходятся на пози-

142

цию внутри слова (например, в beard, start, court). В этой позиции на долю «безэрного» произношения у А приходится всего 6,7% всех случаев, а у В — 0%. Точно такие же показатели обнаружи­ваются и в конечном ударном слоге перед гласным (например, before eight): 6,7 и 0% соответственно. В конечном ударном слоге перед согласным (например, before five) «безэрность» у А дости-гает 13,3%, а у В по-прежнему составляет 0%. В конечном безударном слоге «безэрное» произношение перед гласным (father asked) составляет 20% уАи0% у В, а перед согласным (father brought) —соответственно 73 и 13,3%. Таким образом, из этих показателей следует, что «безэрность» в данном диалекте пред­ставляет собой рецессивное явление, сохранившееся главным об­разом в конечных безударных

слогах, преимущественно пе- Таблица 4

ред согласным. Наиболее «сла­бой» позицией является пози­ция внутри слова: она импли­цирует «безэрность» во всех остальных позициях. Экстрапо­лируя отмеченную закономер­ность на будущее, можно пред­положить, что с течением времени вокализация /r/ сохра­нится лишь в безударных сло­гах перед согласным¹.

Используя все то ценное, что дает нам метод импликационного моделирования, не следует при этом закрывать глаза на его су­щественные недостатки. Дело в том, что сторонники этого подхода нередко гипостазируют один из аспектов диалектной структуры языка — ее непрерывность. В то же время дискретность и непре­рывность представляют собой нерасторжимое диалектическое единство. По существу понятие языкового коллектива, выделение которого всегда основывается на допущениях об известной дискрет­ности языковых структур, исключается из рассмотрения авторами импликационной модели, растворяющими в аморфной категории «изолект» всю иерархию социально детерминированных языковых образований — от идиолекта до диалекта и литературного языка. Думается, что прав У. Лабов, считающий, что, игнорируя су­ществование диалектов, используемых относительно гомоген­ными языковыми коллективами, и недооценивая роль социальных факторов, ограничивающих свободу варьирования языковых еди­ниц, сторонники импликационного шкалирования фактически возрождают традиционный для американской дескриптивной линг­вистики подход, основанный на изучении индивидов, а не кол­лективов, идиолектов, а не диалектов и ориентированный на сво­бодное варьирование языковых единиц [Labov 1973, 79].

¹ Слабая выраженность «безэрности» в данном регионе, разумеется, пред­ставляет собой не новое, а исторически сложившееся явление, связанное с давней ориентацией на среднеатлантический ареал (Midland).

143

В известной мере недостатки, присущие импликационному моделированию, компенсирует модель вариативности У. Лабова основанная на понятии «вариативного правила» (variable rule) Ср., например, сформулированное им вариативное правило вока­лизации ретрофлексного /r/ в речи жителей нью-йоркского Ист-Сайда:

Это правило читается следующим образом: «Центральный со­гласный /г/ вариативно утрачивает консонантный характер после гласного или глайда, если непосредственно за ним не следует гласный».

Однако У. Лабов не ограничивается констатацией внутри-структурных условий реализации сформулированного им пра­вила. Это становится ясным, как только в правило вводится величина φ, отражающая вероятностный характер вокализации /r и представляющая собой процентное отношение между случаями фактического и потенциально возможного применения правила. Эта величина определяется по формуле φ=1 — К_о, где К_о, вклю­чающее ограничения, влияющие на применение данного правила, является функцией социально-экономического класса (СЭК) и речевого стиля (или, иначе говоря, стратификационной и ситуа-тивной вариативности языка) [Labov 1971, 198]:

В дальнейшем X. Сидергрен и Дж. Санкофф усовершенство­вали математический аппарат вариативных правил, заменив пред­ложенную Лабовым суммирующую формулу множительной, что дало возможность учесть вариативные ограничения при определе­нии вероятности применения правила. Как полагают эти ученые, величину φ предпочтительнее рассматривать как вероятность применения правила для данной выборки и для данной конфигу­рации релевантных окружений. В основу предлагаемых ими формул положена гипотеза, согласно которой каждое переменное ограничение действует независимо от других, влияя на степень реализации вариативного правила. Величина К_о уменьшается под воздействием ряда факторов, способствующих применению вариа­тивного правила, — входной вероятности Р_о и переменных огра­ничений V_l, V₂, V₃ ... V_n. Общая формула определения вероят­ности указанного вариативного правила выглядит следующим образом:

Таким образом, если данное вариативное ограничение отсут­ствует, то вероятность применения правила остается без изме­нения. Если же оно присутствует, то начинает действовать коэф­фициент (1 — Vi), уменьшая ограничивающий фактор К_о и увели­чивая вероятность применения правила в данном окружении [Labov 1972b, 230-232].

144

Положительно оценивая общую социолингвистическую направ­ленность разработанных У. Лабовым вариативных правил, нельзя _в то же время не отметить и некоторую уязвимость лежащей в их основе теоретической концепции. Думается, что сторонники мо­дели вариативности языка, основанной на применении вариатив­ных правил, недостаточно строго разграничивают две стороны социальной дифференциации языка — объективную и субъектив­ную (см. гл. I). Дело в том, что, с одной стороны, вариативные правила выводятся из объективных количественных данных, ха­рактеризующих речевую коммуникацию того или иного коллек­тива, а с другой — они отождествляются с компетенцией говоря­щих, т. е. с какой-то суммой знаний, относящихся по определению к субъективной стороне коммуникативного процесса. И хотя между тем и другим существует несомненная связь, объективные статистические показатели речевой деятельности отнюдь не иден­тичны субъективным установкам членов данного коллектива.

Нельзя также не отметить и ограниченную прогностическую силу вариативных правил. В самом деле, поскольку социальные детерминанты речевой коммуникации представляют собой мно­жество переменных величин, часть которой способствует, а часть препятствует конкретному выбору той или иной социолингвисти­ческой переменной, едва ли можно говорить о полной предсказуе­мости выбора (т. е. реализации вариативного правила) в каждом отдельном случае. Поэтому прав Дж. Санкофф, отмечающий, что прогностическая ценность социолингвистических правил, в том числе и вариативных, весьма ограниченна и что правила эти носят в основном интерпретационный характер [Sankoff 1972, 4.1-43].

Выше отмечалось, что часть признаков, приписываемых от­дельным социально-территориальным диалектам, оказывается об­щей для нескольких диалектов. В то же время нельзя не конста­тировать и наличие отдельных специфических черт, характеризую­щих лишь тот или иной диалект. Думается, что различительные элементы диалектов характеризуются наличием определенной иерархической структуры.

Прежде всего следует выделить группу различительных эле­ментов, выступающих в качестве маркеров отдельных социально-территориальных диалектов. Эти маркеры не так многочисленны, поскольку, как отмечалось выше, маркирующим элементом диа­лектов являются не столько отдельные признаки, сколько их ком­бинация. Тем не менее назовем некоторые из них. Например, в области фонологии для диалекта Южной Каролины — Нижней Джорджии специфично наличие центрирующих дифтонгов /оэ/ в road, post и /еэ/ в eight, drain, для Восточной Вирджинии — /и/ в home, для Западной Пенсильвании — отсутствие фонологи­ческого контраста между cot и caught, collar и caller. В морфоло­гии и синтаксисе к числу таких уникальных маркеров относятся clome (вм. climbed) в Восточной Вирджинии, sick on the stomach в Восточной Пенсильвании, (I was sitting) agin him (against him)

10 А. Д. Швейцер 145

в значении рядом с ним' в Восточной Новой Англии, there are buttons onto the coat и we burn coal into the stove в северной части центральных штатов. В лексике к числу таких различительных элементов относятся sour-milk cheese в Восточной Новой Англии, sugar bush 'кленовая роща' в северной части центральных штатов, olicook 'пончик' в районе Нью-Йорка, smearcase 'творог' на севере среднеатлантического района, clook 'наседка' в Восточной Пен­сильвании, grinnie 'бурундук' в Западной Пенсильвании, cuppin 'коровник' в Восточной Вирджинии, corn dodgers 'клецки' в Юж­ной Каролине и Джорджии.

Наряду с единицами, специфичными лишь для одного из диа­лектов, отмечаются единицы, общие для группы диалектов, а иногда и для смежных групп диалектов. Так, дифтонг /ei/ в, Mary, этот же дифтонг в bleat, палатализованные аллофоны /к/ и /g/ в car, garden, he belongs to be careful 'ему следует остере­гаться', he fell outn the bed 'упал с кровати', tote 'носить', carry провожать', 'приводить', Confederate war 'гражданская война в США' представляют собой фонологические, грамматические и лексические элементы, общие для всей группы южных диалектов. Однако изоглоссы ряда различительных элементов выходят за пределы не только отдельных диалектных ареалов и ареалов диалектных групп, но и «вторгаются» на территорию соседних групп диалектов. Так возникают элементы, объединяющие со­седние группы диалектов. Например, диалекты юга и южной части среднеатлантических штатов объединяет ряд общих призна­ков. К их числу относятся дифтонг /æu/ в mountain, loud и др., долгое /а/ или центрирующий дифтонг /αə/ в five, my и др., форма you-all (2-е лицо мн. числа), mought (вм. might), I might could, clabber 'простокваша', branch 'ручеек', jackleg preacher 'неопыт­ный проповедник'.

Социальный статус этих единиц неодинаков. Так, среди единиц, специфичных лишь для одного из диалектов, чаще всего встре­чаются те, которые составители «Лингвистического атласа» поме­чали как характерные лишь для информантов I группы (пожилые и малообразованные) или также для II группы (более молодые информанты со средним образованием) и несколько реже как встречающиеся у информантов всех трех групп (III группа — местная интеллигенция). Например, к числу элементов, соотноси­мых с I группой, относятся sot down (вм. sat down), формы прете-рита и причастия II drinkt, shrinkt на юге среднеатлантического района, hoppergrass 'кузнечик' в Восточной Вирджинии, прича­стие gwint (going) в Восточной Новой Англии. Для информантов групп I и II характерны такие элементы, как, например, дифтонг /ei/ в bird, curl в Нью-Йорке, snits 'сухофрукты' и paper toot 'бумажный пакет' в Восточной Пенсильвании, dogbit (вм. dog bitten), redworm 'дождевой червь' и pack 'нести, тащить' на юге среднеатлантических штатов, I ran up on him (вм. I ran into him) 'Я случайно встретил его', he did it for purpose (вм. on purpose) 'намеренно' в Восточной Вирджинии. Среди форм, встречающихся

146

у всех категорий информантов (хотя, по всей вероятности, с раз­личной частотностью), можно указать pot cheese 'творог', /e/ Mary и dairy в районе Нью-Йорка, pig-sty (вм. pig-pen) 'сви­нарник', bonny-clabber 'простокваша' в Восточной Новой Англии. gpook 'привидение' в Восточной Пенсильвании, batter bread 'мягкий кукурузный хлеб' в Восточной Вирджинии, ground-nuts (вм. peanuts) 'арахис' в Южной Каролине и Южной Джорджии

и др.

Что же касается единиц, охватывающих ареалы целой группы

диалектов или даже смежных диалектных групп, то и здесь наблю­дается аналогичное явление — отмечаются элементы, встречаю­щиеся у информантов всех трех групп. Однако соотношение между ними несколько иное. Так, элементы, характерные лишь для информантов I группы, встречаются здесь несколько реже, например: seed (претерит глагола see), mought (вм. might), disre-member 'забыть' в южных и южносреднеатлантических штатах, what make (вм. makes) him do it? и he do (вм. does) на всем юге, употребление be в качестве личной формы глагола (How be you? Be I going to?) в северных штатах. Чаще отмечаются здесь формы, встречающиеся у информантов I и II групп, например: all the-further (вм. as far as) во всех среднеатлантических штатах, spider 'сковородка' и hadn't ought (вм. oughtn't) в северных штатах,. tote 'носить' на всем юге, I might could, I'm not for sure, исполь­зование done в качестве перфектной формы (I done told you that) в южных штатах и в южной части среднеатлантических штатов.

Однако здесь значительно чаще встречаются формы, отмечаю-щиеся у всех слоев населения, в том числе и у местной интелли­генции. К числу таких форм относится общая для южных и южно­среднеатлантических диалектов форма 2-го лица мн. числа you-all, общие для всех южных диалектов /ei/ в Mary, /i/ в безударных слогах в haunted, careless и др., low 'мычать', chittlins 'потроха', общие для всех среднеатлантических диалектов /е/ в Маrу и dairy,. /в/ в безударных слогах в haunted, careless и т. п., skillet 'ско­ворода', green-beans 'волокнистая фасоль', quarter till eleven 'без четверти одиннадцать', общий для северных диалектов фоно­логический контраст между mourning и morning, hoarse и horse, fourteen и forty, /s/ в глаголе grease и прилагательном greasy, pail 'ведро' (ср. bucket в среднеатлантических штатах и на юге), swill 'помои', 'мусор', clapboards 'деревянная обшивка', brook 'ручей', angleworm 'дождевой червь', johnycake 'кукурузный хлеб', dove (претерит глагола dive).

Думается, что вопрос о статусе этих единиц должен решаться дифференцированно, в зависимости от их соотнесенности с опре­деленными социальными категориями носителей языка. Формы, отмечающиеся преимущественно среди необразованных и мало­образованных информантов и, как правило, получающие отри­цательную социальную оценку даже в пределах собственного Диалектного ареала (mought, disremember, hadn't ought и др.).

147 10^s-"

по существу из утратили своего диалектного статуса, несмотря на то что их распространение не ограничено рамками лишь одною диалекта. Видимо, распространение этих форм связано с меж­диалектными контактами и лежащими в их основе процессамц миграции. Исходя из этих соображений, предлагается называть такие формы интердиалектными.

Что же касается форм, отмечающихся на всех социальных уров­нях и распространенных на территории, охватывающей несколько диалектных ареалов (таких, как you-all, skillet, pail и др.), то они. на наш взгляд, являются частью региональных к о й н о. занимающих промежуточное положение между социально-терри-ториальным диалектом и литературным языком. Эти формы, Kai; правило, не получают отрицательной оценки в пределах ареала их распространения, а некоторые из них встречаются и в произве-дениях местных авторов, в том числе в авторской речи.

Выше мы касались того воздействия, которое оказывает лите­ратурный стандарт на диалектную речь. Однако для статуса со­циально-территориальных диалектов, для процесса их эрозии весьма существенными оказываются и междиалектные контакты на различных социальных уровнях, в первую очередь на низших. Процессы контактной конвергенции социально-территориальных диалектов, связанные с мобильностью диалектов, приводят, с од­ной стороны, к размыванию ряда «примарных» диалектных приз­наков (термин В. М. Жирмунского), а с другой — к экспансии не которых признаков за пределы их исконного территориального ареала.

Еще на раннем этапе колониальной экспансии английских поселенцев с Атлантического побережья на запад, в связи с много­кратным перекрещиванием миграционных путей, начинавшихся на северо-востоке, в среднеатлантическом районе, и на юго-востоке страны, происходило смешение диалектов. В результате, как отмечает Р. Макдэвид, сложилась ситуация, при которой наиболее четко очерченными оказались границы диалектных ареалов вдоль Атлантического побережья. По мере продвижения границы поселений на запад местные различия все труднее подда­вались идентификации. В результате даже границы основных ареалов оказались размытыми. Кроме того, оказавшись за преде­лами своего изначального ареала, некоторые региональные лекси­ческие единицы и грамматические формы (реже — региональные черты в произношении) изменили свой социальный статус. На­пример, формы, отмечающиеся в речи лиц всех возрастных групп и уровней образования в районе восточного побережья, порой сохранились на Среднем Западе и в районе Скалистых гор лишь в речи престарелых и наименее образованных информантов. Перекрещивание миграционных путей привело и к весьма при­чудливому географическому распределению на западе страны некоторых языковых форм, проникших с востока. Так, в долине р. Миссисипи некоторые северные формы распространились далеко на юг (южнее Сент-Луиса), а некоторые южносреднеатлан-

148

тические формы проникли далеко на север до Миннеаполиса и Ду­лута [McDavid 1958, 500-512].

Проблеме распространения диалектизмов с различными мигра­ционными потоками посвящено специальное исследование Дж. Вуда [Wood 1977]. В статье прослеживается смешение лекси­ческих элементов южных и среднеатлантических диалектов в тех районах американского Юга, которые были заселены после 1800 г. (Алабама, Арканзас, Флорида, Джорджия, Луизиана, Миссисипи, Оклахома и Теннесси). Первые миграционные потоки, достигшие глубинных районов Юга, начинались не на юге Атлантического побережья, а в среднеатлантическом регионе. Именно отсюда в глубь южного ареала проникли такие характерные для средне-атлантических штатов диалектизмы, как tow sack 'джутовый мешок', French harp ' губная гармоника', red worm.' дождевой червь', fireboard 'каминная доска' и др. Вместе с тем более поздние ми­грации из прибрежных южных штатов также оставили заметные следы в глубинных районах Юга (croker sack 'джутовый мешок', lightwood 'растопка', 'щепки', low 'мычать', snapbeans 'волокни­стая фасоль', fritters 'лепешки из кукурузной муки' и др.). В ре­зультате в некоторых районах образовался южный суперстрат, а в других сохранилась среднеатлантическая диалектная лексика. До сих пор диалектная ситуация в глубинных штатах Юга харак­теризуется отсутствием стабильности.

Было бы неверным, однако, связывать специфические черты социально-территориальных диалектов лишь с междиалектными контактами в результате миграционных процессов. Обращают на себя внимание и некоторые межъязыковые контакты, которые привели к заимствованиям, не вошедшим в литературный язык, но проникшим в диалекты. Так, в диалект Восточной Пенсильва­нии проник ряд заимствований из диалекта пенсильванских нем­цев (Pennsylvania Dutch): paper toot 'пакет' (ср. нем. Tüte), spook 'привидение' (нем. Spuk), clook 'наседка' (нем. Glucke), thick milk 'кислое молоко' (нем. dicke Milch), the oranges are all 'апель­сины кончились' (нем. Die Apfelsinen sind alle), get awake 'про­снуться' (нем. Wach werden).

В исследованиях, посвященных описанию американских со­циально-территориальных диалектов, обычно в качестве эталона для сопоставления фигурирует Standard American English. Такой метод в известной мере оправдан, поскольку каждый диалект ха­рактеризуется, как уже отмечалось выше, не столько отдельными дифференциальными признаками, сколько их комбинацией. Вместе с тем этот подход не дает возможности различать те черты, которые специфичны для данного диалекта, от тех, которые присущи целой группе диалектов или даже смежным диалектным группам. Более того, в американской диалектологии отсутствует принципиальное разграничение между диалектами, с одной стороны, и общенарод­ным просторечием — с другой. Последняя категория вообще отсутствует в номенклатуре американских лингвистичес­ких терминов. В "результате отдельным диалектам приписываются

149

не только признаки целых диалектных групп, но и признаки, характеризующие нелитературную речь вообще и не имеющие тер-риториальной закрепленности. Так, во многих описаниях аме­риканских диалектов в качестве одного из дифференциальных признаков фигурирует так называемое двойное отрицание типа-They don't have no work to do in the winter [Wolfram, Christian 1976, 108—114]. Однако это явление присуще не только отдель­ным социально-территориальным диалектам, но и вообще речи американцев, не владеющих литературным языком.

В работе, посвященной социолингвистической характеристике просторечия как особого социального компонента языка, Л. И. Ба­ранникова в числе существенных признаков просторечия указы­вает на его внетерриториальность, функциональную ограничен­ность (служит лишь для обиходно-бытового общения), социальную неоднородность его базы. Точно так же как территориальные и со­циально-территориальные диалекты, просторечие противостоит литературному языку и вместе с интердиалектами и полудиалек­тами (т. е. региональными койне) образует особую группу междиа­лектных разновидностей речи [Баранникова 1974, 3—22].

В условиях эрозии диалектов под воздействием процессов миграции и урбанизации населения просторечие в Соединенных Штатах является не только речью социальных низов городского населения, но и в значительной мере речью низших слоев сель­ского населения, в том числе и тех, у которых сохранились и мест­ные диалектные черты. Судя по данным американских диалекто­логов, речь носителей диалектов представляет собой сочетание элементов местного диалекта и элементов внетерриториального просторечия с постоянно возрастающим удельным весом последнего. Об этом свидетельствуют и произведения американских писателей-реалистов, достаточно точно репрезентирующих народную речь. Ср. следующие примеры из романа Джона Стейнбека «Гроздья гнева»: You ain't Oklahomy folks?; We on'y stopped here 'cause we couldn't git no further (J. Steinbeck. Grapes of wrath). Здесь в речи одних и тех же персонажей мы находим любопытный сплав местных диалектных черт (Oklahomy, git, on'y) и элементов обще­американского просторечия (ain't, 'cause, двойное отрицание в couldn't. . . no further).

Как это ни странно, на наличие просторечия как особого ком­понента английского языка в США обратил внимание еще Г. Мен-кен, автор «донаучного» описания английского языка в Америке, отнюдь не претендовавший на лингвистическую ценность своих наблюдений. В своей книге он использует понятия «common speech» и «vulgar American», по существу имея в виду американ­ское просторечие, которое отличается, по его мнению, «факти­ческим единообразием по всей стране». «Бостонский шофер такси, — писал он, — переехав в Сан-Франциско, обнаружит, что речь его новых товарищей, не считая некоторых гласных и некоторых ло-кализмов, во многом напоминает его собственную и он сможет общаться с ними без особого труда точно так же, как если бы он

150

переехал в Чикаго, Новый Орлеан или Денвер» [Mencken 1957,

Приводимый Менкеном перечень характерных элементов обще­американского просторечия включает некоторые глагольные формы типа throwed вместо threw, knowed вместо knew, I been и I clone вместо I've been, I've done, ain't, употребление them вместо they /Them are the kind I like) и вместо these (Them men all work here), he don't вместо he doesn't, us вместо we (Us girls went home), кон­таминацию синтетической и аналитической форм степеней сравне­ния (more queerer), употребление синтетической превосходной степени многосложных прилагательных (beautifullest), исполь­зование прилагательного в функции наречия (Не looked up quick; Не done it proper), двойное отрицание (I can't see nothing; You don't know nobody), нейтрализацию некоторых лексических оппо­зиций (learn и teach, lie и lay).

Думается, что список можно было бы расширить за счет вклю­чения в него ряда лексико-морфологических признаков, как, например, усеченных форм некоторых лексических единиц типа 'cause (вм. because), 'bout (вм. about), 'frigerator (вм. refrigerator, ряда лексических контаминации типа irregardless, гиперкоррект­ных форм типа between you and I (вм. between you and me) и др. Маркеры диалектов, интердиалектов, региональных койне и обще­американского просторечия имеют много общего. С историко-лингвистической точки зрения они часто представляют собой либо архаизмы, сохранившиеся благодаря изолированности этих форм существования языка от инноваций литературной речи (например, a-doing, dove, clim), либо инновации, вполне соответствующие тенденциям развития английского языка, но не распространив­шиеся на Standard American English ввиду известного консер­ватизма кодифицированной литературной нормы (например, throwed, heered и др.).

С социолингвистической точки зрения все они являются стра­тификационными переменными, сигнализируя о социальном ста­тусе говорящих. Об этом, в частности, свидетельствует исследова­ние Л. Бен Крейна, посвященное социальной стратификации ди­фтонга /ai/ y белого населения Алабамы [Crane 1977]. Результаты исследования показали, что наиболее высокие показатели литера­турного /ai/, противостоящего диалектным /а/ или /аэ/, наблю­даются у лиц «высшего класса» в возрасте от 23 лет и старше, тогда как остальные группы информантов ориентируются почти исключительно на диалектные формы. Некоторые из них явля­ются лишь стратификационными переменными и не обнаружи­вают никакого варьирования в зависимости от ситуации речевого акта. Такие переменные У. Лабов называет социолингвистичес­кими индикаторами. Индикаторы, социальные корреляты которых обнаруживают определенную иерархию (например, социально-экономические или возрастные группы говорящих), называются стратифицированными. К их числу, в частности, относится гласный в boy, toy, высота которого обнаруживает определенные корреля-

151

ции с социальными группами информантов, но не с социальной ситуацией. В то же время другие переменные, как, например /th/ или /r/, обнаруживают не только стратификационную, но и ситу­ативную вариативность [Labov 1971, 192—202, 205].

Проблема функционирования этих переменных в связи с варь­ированием ситуации будет освещена в гл. V, в разделе, посвящен­ном диглоссии.

Социально-этнический диалект Black English

В гл. II, в разделе, посвященном эндоглоссной ситуации в Соеди­ненных Штатах, в качестве примера характерного для общества, основанного на социальном неравенстве, переплетения элементов социальной и естественной (расовой) дифференциации приводи-лось формирование Black English как социально-этническою диалекта беднейших слоев негритянского населения. Напомним, что эта социально-коммуникативная система, первоначально воз­никшая на пересечении трех измерений — социально-классового, этнического и территориального, впоследствии, в связи с массо-вым переселением негритянского населения с юга на север и запад. утратила свою территориальную специфику и превратилась в язы­ковое образование с социально-этническими коррелятами в струк­туре американского общества.

По вопросу о происхождении, структуре и социально-функ-циональных характеристиках Black English существует обширная литература. Ее количество особенно возросло в 60—70-е годы, когда в связи с бурным подъемом движения американских негров за гражданские права социальные проблемы негритянского насе­ления невольно привлекли к себе внимание американского об­щества.

Особое место в этой литературе занимают попытки осмысления специфических особенностей Black English. Так, на ранней, «до­научной» стадии доминировали откровенно расистские суждения, согласно которым все специфические особенности негритянской речи объяснялись «биологическими свойствами» негров, их якобы врожденной неспособностью хорошо овладеть литературной анг­лийской речью [см., например: Gonzales 1922, 10]. Диаметрально противоположную точку зрения высказывали некоторые диалек­тологи, отрицавшие существование особого негритянского диа­лекта. Речь негров, по их мнению, не отличается существенно от речи белых того же экономического и образовательного статуса и проживающих в том же районе F Williamson 1971, 173].

В свое время широкое распространение получили взгляды американских диалектологов, считавших, что определяющим приз­наком негритянского диалекта является сохранение некоторых архаичных черт восточноанглийских диалектов, оказавших, по их мнению, решающее влияние на формирование диалектов амери­канского Юга (см. обзор этих взглядов у Дж. Дилларда [Dillard 1972, 10—11]). Думается, что в основе этих взглядов лежит кон-

152

цепция Г. Курата, стремившегося объяснить чуть ли не все осо­бенности американского варианта английского языка диалект­ными особенностями речи английских поселенцев колониального периода. В гл. II, в разделе, посвященном эндоглоссной ситуации, отмечалась уязвимость теории Курата и ее недостаточная убеди­тельность. Думается, что было бы неверно сводить формирование различительных особенностей Black English к консервации неко­торых архаичных черт диалектной речи белого населения южных штатов. Такая точка зрения представляется упрощенческой хотя бы потому, что в диалектах American English, как видно из предыдущего раздела, архаические элементы сосуществуют с инновациями. Как будет показано ниже, это относится и к Black English. Уязвимость теории «консервации» заключается и в том, что она преувеличивает роль контактных заимствований, по су­ществу исключая возможность самостоятельного развития Black English. Вместе с тем сторонники теории диалектного генезиса Black English обратили внимание на ряд интересных параллелей между структурой диалекта американских негров и структурой ряда диалектов не только США, но и Великобритании, хотя предложенная ими интерпретация этих параллелей далеко не всегда была достаточно убедительной.

Пожалуй, наибольшее внимание привлекла к себе теория креольского происхождения Black English, выдвинутая в 60 — 70-е годы [Bailey 1965; Stewart 1967; Dillard 1972]. По мнению сторонников этой теории, нынешний диалект американских негров возник на основе «релексификации» (т. е. замены лексического наполнения грамматических моделей без изменения последних) так называемого общего креольского языка плантаций, распро­страненного в ранний период колонизации Америки по всей тер­ритории Юга. Сохранившийся до наших дней креольский язык гулла (gullah), на котором говорит негритянское население не­которых населенных пунктов вдоль побережья Южной Каролины и Джорджии, представляет собой реликт некогда широко распро­страненного plantation creole [подробнее о гулла см.: Turner 1949].

Более того, некоторые «креолисты» не только «драматизируют» различия между Black English и речью белых, но и прямо утверж­дают, что Black English соотносится с американским вариантом английского языка, на котором говорят белые, лишь на уровне поверхностных структур, тогда как его глубинная структура восходит к пиджину с африканской основой, подвергшемуся про­цессу креолизации. Характерно в этом отношении смелое заявле­ние Б. Бейли: «Я склонен предположить, что южный негритян­ский „диалект" отличается от других разновидностей южной речи, поскольку он обладает иной глубинной структурой, которая, не­сомненно, происходит от некой пракреольской грамматической структуры» [Bailey 1965, 172]. При этом выдвигается предполо­жение о том, что «широкие массы рабов нуждались в средстве об-щения между собой и с представителями рабовладельцев и в ка­честве такого средства общения мог использоваться либо lingua

153

franca, либо европейский язык их хозяев. Поскольку есть доста-точные документальные доказательства того, что они не исполь-зовали последний, остается предположить, что они располагал! языком-посредником, функцию которого мог выполнять пиджин. Сохранившиеся тексты, воспроизводящие речь рабов, подтверж-дают гипотезу о том, что языком основной массы рабов на нынеш­ней территории Соединенных Штатов был Pidgin English» [Dillan; 1972, 77]. Дальнейшая эволюция Black English следует схеме «пиджин — креольский язык — декреолизация». Несмотря на де-креолизацию, английский язык американских негров сохранил по мнению «креолистов», значительное структурное сходств., с более ранними этапами своего существования. И именно в этих реликтах креольского языка африканских рабов усматриваются основные различительные признаки Black English.

Думается, что предположение о существовании креолизован-ных форм языка, или пиджинов, среди негритянского населения колониальной Америки вполне правдоподобно, хотя приводимые Дж. Диллардом и другими «креолистами» документальные данные (в особенности карикатурное воспроизведение речи негров в аме­риканских литературных источниках) нельзя считать достаточно надежными. Еще более сомнительно предположение о наличии general plantation creole, поскольку для такого единого языка отсутствовала предпосылка — реальная социальная общность всех его носителей.

Что же касается попыток реконструировать этот креольский язык на базе гулла, то их едва ли можно признать убедительными, поскольку изолированный от внешнего мира гулла, по словам Р. Макдэвида, всегда представлял собой нетипичное и маргиналь­ное явление, тогда как на обширной территории южных плантаций любые креольские и африканские элементы подавлялись в резуль­тате контактов с гораздо более многочисленным белым население.¹« [McDavid 1980, 279].

Но наиболее уязвимой представляется попытка связать специ­фические черты нынешнего Black English с наличием в нем креоль­ского субстрата. Сторонники «креольской гипотезы» обычно ссылаются на такие черты Black English, как опущение связки перед прилагательными и существительными (she busy), исполь­зование be в качестве личной формы глагола (she be busy), пер­фектная форма с done (he done gone), неиспользование флексии 3-го лица (he don't know, he go there), гиперкорректные флектив­ные формы (I goes; You loves), широкое использование ain't (he ain't going), двойное отрицание (he didn't have nothing to give me), редукция согласных (firs' thing, las' October, fis' вм. fist, bol' вм. bold и т. п.) и др. Однако сопоставление этого перечня с материалом, изложенным в предыдущем разделе, свидетельствует о том, что аналогичные признаки наблюдаются и во многих диа­лектах белого населения (например, опущение связки в аппалач-ском диалекте, перфектная форма с done в южных и южносредне-атлантических диалектах); другие являются элементами обще-

154

американского просторечия (двойное отрицание, ain't, he don't, редукция согласных).

Сложнее обстоит дело с «неизменяющимся be», используемым в качестве личной глагольной формы. По поводу этой формы У. Лабов пишет, что «мы не можем закрывать глаза на то, что Black English включает в себя некоторые элементы, отсутствующие в дру­гих диалектах. Сюда относится неизменяемое be в таких выска­зываниях, как Не be always fooling around, обычно указывающее на „привычное" действие, длительное или многократное в зависи­мости от характера процесса» [Labov 1972a, 51].

Думается, что указание на то, что неизменяемое be присуще только Black English и отсутствует в других диалектах, не вполне точно. В самом деле, выше отмечалось в соответствии с данными «Лингвистического атласа», что эта форма встречается иногда в северных диалектах (How be you? Be I going to?) [McDavid 1958, 515]. Данные атласа недостаточно полны для проведения убедительных сопоставлений. Однако существуют и другие при­мечательные параллели, а именно — широкое использование неизменяющейся формы be в англо-ирландских диалектах, где эта форма используется в сходном значении [см.: Labov 1972a, 51 ].

Такого рода аргументы не представляются убедительными сторонникам «креольской гипотезы». «Попытки проследить приз­наки Black English в британских территориальных диалектах, — пишет по этому поводу Дж. Диллард в свойственной ему резко полемической манере, —доводились до абсурда. 3-е лицо ед. числа настоящего времени глагола без -s (he do вместо he does) прослеживалось в Восточной Англии, дуративный be (he be going «very day вместо he is going. . .) — в англо-ирландском и пред-глагольное done (he done go, he done gone, he done went) — в шот­ландском диалектах. Для группы населения, никогда не жившей на Британских островах, это довольно широкий ассортимент бри­танских черт» [Dillard 1972, 7].

В ответ на это можно было бы возразить, что для приобретения таких черт, как, скажем, done или he do, не было никакой необ­ходимости в контактах с британскими диалектами. Для этого вполне достаточно было непосредственных контактов с носите­лями диалектов американского Юга и общеамериканского просто­речия. Как отмечает Р. Макдэвид, такие черты, как отсутствие флексии мн. числа, флексии 3-го лица ед. числа и опущение связки, отмечались во время избирательной кампании 1968 г. в выступлениях апологета расовой сегрегации южанина Дж. Уол­леса ². Р. Макдэвид не исключает и возможности прямого кон­такта рабов с носителями англо-ирландского диалекта (ирландцы были широко представлены среди надсмотрщиков на хлопковых плантациях) [McDavid 1980, 85—87].

Ср. следующий пример из его речи: "Yeah, they smooth, these newsboys — but they'll getcha. When they quote Wallace, it always comes out bad gram­mar" (The New York Time Magazine, 1972, Jan. 2, p. 35).

155

Думается, что и сторонники и противники «креольской гипо­тезы» упускают из виду одно очень важное обстоятельство. Дело в том, что диалект негритянского населения, сформировавшись, под воздействием ряда социальных факторов, и в первую очередь сегрегации негритянского населения, развивался не только как система, пассивно воспринимающая инновации, исходящие извне, но и как самостоятельно функционирующее языковое образование развивающееся с известной степенью независимости и, разумеется, в соответствии с общими тенденциями развития английского языка и его диалектов. Сам факт неуникальности признаком Black English, их наличия в других подсистемах английского языка может свидетельствовать не только о контакте между Black English и этими подсистемами, но и о параллельном разви­тии, соответствующем общим тенденциям. В пользу такого пред­положения говорит и то, что редукция флексий, дальнейшее упрощение личных форм глагола, нейтрализация некоторых фор­мально выраженных оппозиций — все это признаки, вполне укладывающиеся в общее направление развития структуры анг­лийского языка: дальнейшее ослабление элементов флективного строя и еще большее развитие аналитизма.

Из сказанного отнюдь не следует, что упрощению структуры и нейтрализации некоторых оппозиций не могут способствовать и процессы контактной конвергенции. По-видимому, налицо вза­имодействие нескольких движущих сил: давления системы, воз­действия экстралингвистических факторов, других диалектных систем и в значительной мере влияния Standard English.

Остается рассмотреть вопрос относительно справедливости утверждения о том, что Black English имеет собственную глубин­ную структуру и обнаруживает сходство с другими разновидно­стями английского языка лишь на поверхностном уровне. В ка­честве одного из аргументов в пользу такого вывода приводятся такие примеры, как неизменяемое be, противопоставляемое нуле­вой связке в рамках видовой оппозиции (My daddy a junitor, Не not at home right now — действие в настоящем и When I get home from school each day, my mama be at work — повторное действие). Р. Фейсолд отмечает, что be в Black English означает многократный, но не непрерывный процесс, и обращает внимание на то, что в отличие от am, are, is форма с be никогда не исполь­зуется при указании на настоящий момент (типа now, right now и т. п.) [Fasold 1969, 764—768].

Однако исследование, проведенное X. Данлэпом в Атланте, где он подверг анализу речь школьников-негров [Dunlap 19771, свидетельствует о том, что между неизменяемым be, личными формами этого глагола и нулевой связкой отсутствует строгая дифференциация. Так, в некоторых случаях be соотносится не с повторяющимся событием, а с событием, относящимся к дан­ному моменту: 1 don't know how old he be — 1 don't know how old he is now; It don't be night — It be day out there (фраза, обращен­ная к отцу, которого будит ребенок).

156

Помимо многократных событий конструкции с be могут обозна­чать и длительные состояния и одноразовые события: They (baby ants) be like little grains of rice; No, it just be they gonna have a prom; She say that the television be broken; The stream be way down to the sewage. В ряде случаев нулевая связка варьируется с be: Sometimes my teacher be in charge —When she in charge, we go at 11.30.

В приведенных примерах обращает на себя внимание то обсто­ятельство, что неизменяемая форма be и нулевая связка варьи­руются с личными формами be — am, is, are. Как отмечает У. Ла-бов, am, is и are в ряде позиций всегда используются в Black English (например, 'm в 1-м лице — I'm here; is и are в так назы­ваемых tag questions —Не ain't here, is he?; is n are в конце фразы, где они никогда не опускаются, — There he is; That's what you are; I'm smarter than he is) [Labov 1972a, 49].

Из сказанного выше следует, что неизменяемое be и нулевую cвязку едва ли можно расценивать как формы, представляющие особую грамматическую категорию, характерную для категори­ального компонента глубинной структуры Black English. Скорее всего, речь идет о вариантах одной и той же формы, которые могут находиться в отношении дополнительной дистрибуции друг к другу, а порой в стилистически обусловленном варьирова­нии (как, например, нулевая связка, являющаяся, по наблюде­ниям У. Лабова, стилистическим вариантом полных форм).

Столь же сомнительным кажется утверждение «креолистов» о том, что перфектная форма с done (I done gone, I done go), про­тивопоставляемая в некоторых разновидностях Black English форме с been (I been gone), представляет собой элемент африкан­ского субстрата Black English и соответствует так называемому «перфекту непосредственного предшествования», контрастирую­щему с «отдаленным перфектом» в некоторых западноафриканских языках [Dillard 1972, 47]. Гораздо убедительнее представляется трактовка done У. Лабовым, показывающим, что в южных диалек­тах и в Black English форма done употребляется перед глаголом в той же позиции, что и have: I done told you on that; But you done tol'em, you don't realize. . . В таких случаях done нередко со­провождается already, подчеркивающим перфективное значение этой формы. Поэтому done в этой функции выступает в качестве альтернанта have и, разумеется, никак не может рассматриваться как элемент особой грамматической категории. Существует, од­нако, и другая функция, выполняемая done и не укладывающаяся ^в круг значений перфекта с have: I done about forgot mosta those things; 'Cause I'll be done put. . . stuck so many holes in him he'll wish he wouldna said it. В этих случаях, по мнению Лабова, done является «интенсификатором» и фактически утрачивает свою глагольность, становясь семантическим эквивалентом наречий already, really [Labov 1972a, 55—56].

Предположение о сохранении в течение столетий иноязычной структурной основы в английском языке американских негров

157

явно не согласуется с тем, что нам известно относительно языко­вой ассимиляции неанглоязычных этнических групп в США. Независимо от того, существовал ли пиджин или креольский язык на нынешней территории Соединенных Штатов, было бы нереа­листично полагать, что он мог противостоять тем ассимиляцион­ным процессам, которые вытесняли из употребления родные языки иммигрантов на протяжении 2—3 поколений.

Представляется достаточно обоснованным вывод У. Лабова о том, что, хотя «Black English и обнаруживает внутреннее един­ство, его следует рассматривать как особую подсистему в рамках общей системы английского языка» [Labov 1972a, 64].

Сказанное выше убеждает нас в том, что Black English, по­добно другим диалектам американского варианта английского языка, отличается от других диалектов не столько теми или иными конкретными дифференциальными признаками, сколько самой совокупностью этих признаков или их конфигурацией. Анализ этих признаков свидетельствует о том, что в них нашла свое отражение монофункциональность Black English, его исклю­чительная ориентация на повседневно-бытовое общение. Именно поэтому различия между диалектом американских негров и лите­ратурным языком выступают наиболее рельефно в сфере гипо­таксиса, где наиболее заметно отсутствие у носителей Black English навыков книжно-письменной речи. Ср., например, несо­блюдение неграми-информантами правила оформления косвенной речи в Standard English: I as' Alvin could he go (вм. I asked Alvin if he could go); I asked Alvin did he know how to play basketball (dm. I asked Alvin whether he knew how to play basketball) [Labov 1972a, 62]. Ср. также приводимые Дж. Диллардом примеры от­сутствующих в Standard English асиндетических конструкций: Even a man get rich, he still pays taxes (вм. Even if a man gets rich, he still pays taxes) [Dillard 1972, 64].

Наиболее многочисленны различительные элементы Black English в области лексики, где сегрегация негритянского насе­ления, его объединение в рамках социальных, религиозных, культурных и иных общностей — все это нашло отражение в не­которых лексических единицах, выполняющих порой символи­ческую объединяющую функцию. В качестве примера подобных диалектизмов можно привести the Man — пейоративное обозна­чение белого человека и белого общества: The Man systematically killed your language, killed your culture, killed your soul, tried to blot you out. . . (Time, 1970, April 6).

Сюда же относится soul, употребляемое в специфическом зна­чении «все то, что вызывает эмоции и сочувственный отклик и ассоциируемое с культурой американских негров — их музы­кой, танцами, изобразительным искусством»: It is his ability to arti­culate this tragicomic attitude toward life that explains much of the mysterious power and attractiveness of that quality of Negro American style known as "soul" (ibid., p. 55). Слово soul вошло в качестве стержневого элемента в целую серию устойчивых слово-

158

сочетаний, бытующих в Black English: soul food 'любимая ода негров', soul brother 'негр', soul sister 'негритянка', soul music 'синтез джазовой и церковной музыки негров': Black is feeling you'll really be free when they cast a soul brother in a deodorant commercial (The Atlantic, April 1971, p. 82); He also exhorted American tourists to come bearing foods that the deserters missed — soul food and peanut butter, bagels and Fig Newtons (The New-Yorker, 1970, May 23, p. 44); Soul music is small combo jazz, mo­dern in style, but with emphasis on gospel music and the blues and played with the same feeling as gospel music (San Francisko Chronicle, 1962, April 8, p. 19); . . .plate glass in Negro-owned establishments remained intact and displayed the words "Soul Brother" or "Soul Sister" (The New York Times, 1968, June 17).

В лексиконе Black English выделяются синонимические ряды экспрессивно окрашенных единиц. Ср., например, ряд пейоратив­ных слов со значением «белый»: honky, whitey, the Man, pale. В книге, посвященной описанию лексикона Black English, Дж. Диллард [Dillard 1977] выделяет несколько основных темати­ческих сфер, в том числе: 1) религию и церковь, 2) музыку и 3) пре­ступный мир.

Поскольку религиозная община была одной из первых доступ­ных неграм форм социальной организации, лексика, связанная с теми или иными религиозными обрядами, занимает видное место среди лексических единиц, специфичных для Black English. Сюда относятся такие единицы, как to come through 'обратиться в веру', gravy sermon 'проповедь, доводящая слушателей до экстаза', gravy train preacher 'проповедник, читающий gravy sermon', shouting 'ритуальный танец', setting up wake или happy wake 'поминки', live sweet 'вести праведный образ жизни' и др.

В области джазовой музыки, одним из основных источников которой было, как известно, народное творчество негров, Black English создал специализированный лексикон, оказавший зна­чительное влияние на американский вариант в целом. Именно в среде негров — исполнителей джазовой музыки родились такие единицы, как swing 'стиль джазовой музыки', licorice stick 'клар­нет', slush pump 'тромбон', blowing 'игра на любом музыкальном инструменте', ragtime или rag 'тип синкопированной музыки', blues 'блюз', gutbucket и barrelhouse 'ранние стили джазовой. музыки', fake 'импровизировать' и др.

Немало лексических единиц Black English связано с преступ­ным миром и его деятельностью в негритянских гетто. Ср., на­пример: player 'сводник', numbers banker или bagman 'владелец незаконной лотереи', numbers runner 'агент, собирающий ставки', gunny, skoofer, stencil, black moat 'различные виды марихуаны' и др. Некоторые из этих единиц одновременно являлись и арго­тизмами преступного мира и элементами Black English. К их числу относится reefers 'сигареты с марихуаной', возникшее, по данным «Словаря американского сленга» Г. Уэнтуорта и С. Б. Флек-

159

cнepa, среди заключенных, наркоманов и в негритянских гетто. Ср. следующий пример из «Автобиографии Малькольма Икс»: All afternoon between trips up front to rack balls, Shorty talked to me out of the corner of his mouth: which hustlers — standing around, or playing at this or that table —sold 'reefers', or had just come out of prison, or were 'second-story' men (The Autobio­graphy of Malcolm X, 127). В этом примере обращает на себя внимание контекстуальное окружение reefers — арготизмы hustler 'мелкий преступник' и second-story man 'взломщик'.

Высказанные выше сомнения в отношении точки зрения «крео-листов», придающих первостепенное значение роли африканских и креольских элементов в Black English, отнюдь не означают, что в речи американских негров вообще не сохранились реликтовые элементы тех африканских языков, носителями которых были их предки, завезенные работорговцами па североамериканский континент. Такие элементы прослеживаются в основном в лексике л представляют собой африканизмы, проникшие главным образом из гулла в речь негритянского населения американского Юга. Сюда относятся такие единицы, как buckra 'белый человек' < mbakara 'хозяин' в языке ибибио (Южная Нигерия), cooter 'чере­паха' <kuta в языках бамбара и малинке, goober 'земляной орех'< <nguba в кимбунду и др. [см.: Turner 1975, 121—135]. Однако многие из этих единиц, по свидетельству Р. Макдэвида, проникли и в речь белых южан и перестали быть различительными элементами негритянского диалекта. Так, buckra отмечается в речи белого населения Южной Каролины и Пидмонта в значении ' белый бед­няк' (poor buckra), goober встречается в диалектной речи от Ва­шингтона до Джорджии, cooter также употребляется в речи южан в районе юго-восточного побережья США [McDavid 1980, 23]. В целом эти африканизмы занимают маргинальное место в Black English и никак не могут быть отнесены к числу его определяю­щих признаков.

Сопоставление Black English с литературным английским языком и с другими английскими диалектами свидетельствует о том, что его различительные элементы, так же как и различи­тельные элементы других диалектов, подпадают под две катего­рии с точки зрения их диахронного статуса: это либо архаизмы, сохранившиеся в социально-этнической общности, занимающей маргинальное положение в американском обществе и поэтому в меньшей степени подверженной инновациям Standard English, либо собственные инновации, возникающие в речи, не ограни­ченной канонами Standard English и опережающей последний в реализации некоторых тенденций развития английского языка. К числу архаизмов относится, в частности, инфинитивная кон­струкция с предлогом for типа Не come over for tell me, сохранив­шаяся, по данным «Лингвистического атласа», в Южной Каролине и в Нижней Джорджии лишь в речи негров и в «старомодной речи белых» [McDavid 1958, 525]. К инновациям относятся отме-

160

ченные выше черты аналитизма в грамматике Black English, а также его лексические неологизмы.

Подобно различительным признакам социально-территориаль­ных диалектов, признаки Black English нередко обнаруживают импликационные связи. Так, в работе У. Уолфрама и Р. Фейсолда приводится импликационная шкала, показывающая взаимодей­ствие языковых и социальных факторов, влияющих на опущение конечного взрывного согласного в конце слова типа lif(t) it, wil(d) elephant, fas(t) car, san(d) castle [Wolfram, Fasold 1974, 113]:

Таблица 5

Шкала основана на материалах обследования речи негритян­ского населения Детройта [Wolfram 1969, 59—69]. В этой шкале по горизонтали показаны языковые факторы, способствующие опущению конечного взрывного согласного. На основе оценки статистических данных был сделан вывод о том, что в наибольшей мере опущению взрывного согласного способствует позиция перед согласным (fast, car) и в несколько меньшей —позиция после сонорного (wild elephant). Максимально благоприятные условия для опущения конечного взрывного создаются сочетанием первого и второго условия (т. е. позиция перед согласным и после сонор­ного типа sand castle). В табл. 5 позиция перед сонорным обозна­чена цифрой 2, перед согласным —1, а сочетание обоих благо­приятствующих факторов —1, 2.

В то же время данные социолингвистических наблюдений сви­детельствуют о том, что наибольшие показатели опущения взрыв­ного обнаруживают представители низших социальных слоев. Показатели ниже 10% принимаются за нуль и обозначаются зна­ком минус (—). Показатели свыше 90% принимаются за 1 и обо­значаются знаком плюс (+). Показатели между 10 и 90% прини­маются за промежуточные и обозначаются знаками плюс-минус (+). В графе «нет» даются показатели при отсутствии благоприят­ных факторов.

Из табл. 5 следует, что реализация (хотя бы частичная) «пра­вила» опущения конечного взрывного согласного у представителей «высшего среднего класса» в менее благоприятной позиции (2) имплицирует хотя бы частичную его реализацию представителями всех остальных социальных групп во всех остальных позициях.

Для выявления механизма функционирования подобных пере­менных Black English широко использовался методологический